— Кулаком! — кричит. — Жизнью вам клянусь, что я его кулаком ударил!.. Врет ваша экспертиза!.. Не хотел я его убивать... Он же меня в глаз ударил, а я его по шее. Ну, чем я вам докажу?!
Прокричал он это и сгорбился. Глаза закрыл. А крик его словно бы продолжает в воздухе висеть. Напряженный, злой крик. С отчаянием... Услышав такой, впору поверить, что не виноват человек... Так-то оно, думаю, так, но мне сейчас не крик твой нужен, а объяснение.
— Добро, — говорю. — И последнее: зачем вы скрыли судимость? Отвечайте!
Отвернулся. Молчит. Злость меня взяла. Эх ты, говорю ему мысленно, ну что ты руки опустил? Неужели не понимаешь, что тебе не молчать, а защищаться надо?
— Хватит, — говорю. — Подпишите протокол и можете возвращаться в камеру. И подумайте получше, что сказать в следующий раз, чтобы опять не провраться.
На этом и закончил допрос.
Было что-то не совсем обычное в том, с каким упорством цеплялся Акимов за порочную свою версию об убийстве невооруженным кулаком. Пека побывал у него в тюрьме (к тому времени Акимова перевели туда) и вернулся раздраженный.
— Ну, знаете, — рассказывает, — впору руками развести. Я ему в самой популярной форме изложил теорию о косвенных уликах, и вроде понял он все. Так как же, спрашиваю, будете говорить правду? Отвечает, что будет. Чем, спрашиваю, ударили? Молчит. Так все-таки, чем? Хоть режьте, говорит, — кулаком!.. Прямо из себя меня вывел. Да вы, говорю, понимаете, что запирательство вас не спасает? Вот акт судебномедицинской экспертизы, вот протокол изъятия гири. Они же вас кругом уличают! Так знаете, Сергей Александрович, что он мне ответил? Идите вы, говорит, к чертовой бабушке! И еще кое-что подзавернул, такое, что в протокол не записывается. Я, говорит, правду сказал, и вы на меня не жмите! А судимость, говорит, верно, скрыл — не хотел о прошлом вспоминать...
— Добро, — говорю. — Давай проверять его объяснения. Выноси постановление о назначении новой медэкспертизы. Поставь вопрос: могла ли смерть последовать в результате удара кулаком. А я со своей стороны тоже некоторые меры приму.
Меры мои (громко сказано!) заключались в том, что решил я съездить к Акимову домой. Раньше не было у меня такой надобности, а теперь появилась по ходу дела.
Горбатая улица — не дальний свет; дошел я до нее пешочком по теневой стороне, отыскал дом 10. Дом, каких много — серый, пятиэтажный, старой постройки, с фасада щерятся не то львы, не то гарпии. Во дворе в песочке дети играют.
Лифта нет. Поднялся я на пятый этаж и стою, жду, пока сердце перестанет колотиться. Отдыхаю и думаю: а ведь здесь, на этой самой площадке и был убит Потапов. И стало мне как-то не по себе. Посмотрел я на чисто вымытые каменные плиты, на медные таблички на дверях и пожалел, что не наделена мертвая материя даром речи. Молчат они, единственные свидетели того, что произошло здесь пять дней назад, и никому ничего не расскажут. Жаль!
Позвонил. Открыла мне соседка, узнала (я ее в прокуратуру вызывал), вытерла руки фартуком.
— Заходите, — говорит. — А Катюши нету дома; или вы по какой другой надобности?
— По другой, — говорю.
Впустила она меня, повздыхала, что погода жаркая, водой угостила, а сама так и пританцовывает на месте — не терпится ей узнать, зачем я пожаловал. Стоим мы в передней друг против друга и лицедействуем: она любопытствует, при внешнем полном равнодушии, а я отшучиваюсь и в то же время осматриваю прихожую. Хоть и не был я тут ни разу, но знакома она мне — вот справа тумбочка стоит, вот над ней полочка с телефоном.
— Можно, — говорю, — позвонить?
— Пожалуйста. Звоните на здоровье. Я сейчас свет включу, темновато у нас здесь.
Набрал я первый попавшийся номер, а сам спрашиваю, как бы в шутку:
— А не сорвется ваш телефон с этой вот полки?
— Зачем же, — отвечает. — Она у нас прочно прибита. Почитай лет десять держится.
Сами понимаете, что номер, по которому я звонил, оказался занятым, и пришлось мне с телефоном повозиться еще минут пять. За это время я, будто между прочим, уточнил, что полочка, насколько соседка помнит, ремонта не требовала, и уж во всяком случае за последнюю неделю к ней никто с этой целью не прикасался.
— Хорошо, — говорю. — Если позволите, я запишу все это.
— Пожалуйста...
А у самой вид встревоженный. Всегда почему-то людей беспокоят самые простые вещи, и склонны они видеть в них какую-нибудь тайну. Сами себя заинтриговывают.
Только оформил я все как следует, вошла Катя. Остановилась на пороге. Брови вскинула не слишком дружелюбно.
— Вы?
— Здравствуйте, — говорю. — Я к вам ненадолго. Разрешите?
Пожала плечами и, не глядя на меня, пошла к своей двери. Отперла, пропустила меня, вошла и села на стул. В окно смотрит. И все это молча. А в руках продолжает авоську держать — хлеб там уложен, лук, пакетики всякие: из магазина, наверное, вернулась.
Молчим.