— Наш вонючий Совет надеется отсидеться, думает, что смерть сделает за них свое дело. Да только чума и нас самих может обложить не хуже армии Твртко. Мы послали обращение за помощью в Игару, Севилию и Вамонал, но в ответ получили лишь извинения, правда написанные на богатейшем пергаменте. Вся система насквозь прогнила!
— Войска прислал только Тускади, остальные знают о скудности нашей государственной казны, — сказал я.
— Нам следовало бы впустить турок для очищения Малайсии, затем мы бы снова начали, но уже без грязи, без коррупции, — в сердцах выпалил Бонихатч.
— Нет, нет, Бони. Такое лекарство лишь ухудшит болезнь и не принесет облегчения. Мы должны победить турок, тогда у нас начнется революция.
— И что ж нам делать? Мне кажется, у тебя есть кой-какие мысли, проговорил я.
Опять из-под нависших бровей он впился в меня взглядом.
— Замыслы довольно коварные. Так бы их назвал Совет. Но их поддерживает молодой герцог Ренардо. Ты увидишь все. В полдень ты должен быть у Гойтолы. Голос его изменился, и он добавил: — Переворот. Вот что необходимо сделать в Малайсии. — Голос его стал еще ниже: — Прогресс.
Я знал студентов в университете, которые открыто признавали учение прогрессистов, поскольку им нравилось, как те одеваются. Но произнесенное стареющим северянином слово прозвучало так же странно, как и вчера, в устах Летиции.
— Ладно, Отто, давай приготовим диван и установим зано-скоп.
Когда работа с заноскопом завершилась, Армида предложила подвезти меня к ее отцу. Бедалар и Гай отправились смотреть подготовку Кайлуса к бою быков, так что я остался с Армидой наедине. С чувством собственного достоинства она повела меня в одну из конюшен Чабриззи. Здесь находился подарок к ее дню рождения — ладная небольшая карета и кобылка Бетси, которая смирно дожидалась в оглоблях.
Меня переполняло восхищение и зависть, когда Армида натянула вожжи. Карета легко покатилась по дороге. Корпус был отделан со вкусом. Панели сияли, как шелк, а позолота так и сверкала на солнце. Я страстно желал обладать мужской версией такого экипажа, чтобы сломя голову пронестись мимо удивленных друзей. Мы катили в этой очаровательной повозке вдвоем — я и Армида.
— Что твой отец хочет от меня?
— Он сам должен объяснить. Что-то связано с турками.
Я замолчал. Я уже знал со слов Отто, что турецкими войсками командовал босниец Стефан Твртко. Его имя облетело весь город. Говорили, что это человек огромного роста, смуглый и жестокий, что он ничем не отличается от разбойника, что для достижения собственных целей он связал свою судьбу с турками. Ходили слухи, что его королевство не превышает заурядной долины в балканских горах, и что он удавил своего сына Себастьяна. Какое отношение мог иметь подобный негодяй к такому человеку, как Эндрюс Гойтола? Для меня это была загадка.
Особняк Гойтолы находился за Ароматным кварталом и авеню Влюбленных на глухой улице недалеко от Вамональского канала. Мы въехали на скаковой круг и увидели главу семейства, который осматривал арабских скакунов. Слуга принял лошадь, и мы с Армидой подошли к ее отцу.
Прежде всего он поведал мне, что у него восемьдесят лошадей, по большей части арабские жеребцы. Почти все они находятся в загородном имении Гойтолы — Джурации.
Эндрюс Гойтола имел высокомерный вид, что, очевидно, было следствием его аристократического воспитания. Но одет был как деревенщина — на нем был защитный короткий плащ, бриджи и гетры, какие носят на севере страны. Прервав разговор с конюхами относительно объездки лошадей, он повернулся и обратился ко мне довольно сухо:
— Через три дня начало ежегодного праздника Рогокрыла. Необходимо своевременно подготовиться, чтобы выглядеть наилучшим образом.
Я не нашелся, что ответить на эту глубокую мысль. Да Гойтола и не ждал ответа. После паузы он опять обратился ко мне.
— Ходят слухи, что у тебя большие успехи в пьесе «Принц Мендикула». Превосходно. Надо думать, что постановка будет интересной. Бентсон поначалу хотел, чтобы пьеса была из жизни современного простонародья. Но этого никогда бы не допустили даже в его родном Толкхорне, где нравы отличаются еще большей дикостью, чем у нас. Думаю, что пьеса приобретает должное достоинство, только если она написана несколько тысяч лет назад и в ней действуют благородные люди.
Он говорил сухо, как будто во рту не хватало слюны, чтобы увлажнить произносимые им слова.
— Игра в пьесе из низменной жизни сказалась бы на моей карьере, — заявил я. — Хотя та глуповатая наивность, которую проявляет Мендикула, доверяя своей жене, скорее пристала лавочнику, а не принцу.
Он воткнул большие пальцы в карман камзола и сказал:
— Ну и шутник ты! Кому нужна пьеса о лавочниках? Публику нисколько не волнует верность или неверность жены лавочника.
Разговор, кажется, заходил в тупик. Я взглянул на Армиду, призывая помочь мне, но она рассматривала лошадей, поглаживала их бока.
Стараясь, насколько можно, говорить непринужденно, я ответил ее отцу:
— Я хочу заявить, что считаю трагикомедию о Мендикуле нелепой и глупой. Уверен, Поззи Кемперер согласился бы со мной.
