Общественники на это согласились, и вскоре служивый перебрался в избушку при проездных воротах на горе. Избушка, понятно, маленькая, полевая, да много ли бобылю надо: печурку, чтоб похлёбку либо кашу сварить, нары для спанья да место под окошком, где чеботарскую седулку поставить. Василий и прижился тут, а он из долговеких оказался. Люди помоложе его поумирали, а он всё сидит да сидит на своей горке. Сперва его, как помоложе был, дядей Васей звали, потом дедушкой Василием, и за горой его имя укрепилось. Не одни заводские, а чужедальние, кому часто приходилось ездить либо с обозами ходить по Сибирскому тракту, знали Васину гору. Многие проезжающие знали и самого старика. Иной раз покупали у него корзинки да подшучивали:
— Ты бы, дед, хоть по вершку в год гору снимал, легче бы стало.
Дед на это загадкой отвечал:
— Не такая это гора, чтобы её снимать. Она человеку на пользу. Наращивать такую гору надо, а не снимать.
Проезжающие спрашивают, почему так, а дед Василий эти разговоры отводит:
— Вот дальше поедешь, дела у тебя в дороге не больно много, ты и подумай над моим словом.
Подручных ребятишек перебывало у деда Васи множество. Сначала ставили больше из сирот, какого-нибудь парнишку-десятилетка. Он и ходил при этом деле год либо два, пока для другой работы не подрастет. А ведь годы-то наши, как вешний ручей с горы, бегут, крутятся, глазом за ними не уследишь. Через десяток годов, глядишь, первый подручный своей семьей обзавелся, а через другой десяток — у него свой парнишка в подручные к деду Василию поспел. Так и накопилось в нашем заводе выучеников Васиной горы не один десяток. Разных, понятно, лет. Одни — еще совсем молодые, другие — в полной поре, а были и такие, что уж до седины дотянулись, а примета у всех одна: на работу не боязливы и в трудном случае руками не разводят. Да ещё заметка была, что эти люди стараются своих ребятишек тоже деду Васе на выучку отдать. И не от сиротства либо недостатков каких, а при полной хозяйственности. Случалось, перекорялись даже из-за этого: моя, дескать, очередь, а твой парнишка годик-два подождать может.
Заводские любопытствовали, в чем тут штука: почему раньше сирот на такое дело подыскивали да наряжали, а теперь отцы спорят, кому очередь своего парнишку отдавать? Не пряниками же дед Вася своих подручных кормит. Выученики Васиной горы не таились. В досужий час любили рассказывать, как они в подручных у деда Василия ходили и чему там научились. Всяк говорил своим словом, а на одно выходило.
Место у проездных дорог на горе хлопотливо было. И за скотом смотри, и за обозниками доглядывай: на большой дороге, известно, без баловства не проходит. Иной обозник где-нибудь на выезде из завода прихватит барашка, а то и теленка, и ведет его потихоньку за возом. Забивать, конечно, опасались, потому как в таком разе, если поймают, до смертоубийства дойти может. Наши ведь тоже на большой дороге выросли, им обозников таких щадить не доводилось. С живым бараном либо теленком куда легче, — всегда отговориться можно. Привязался, отогнать не можем. Хлебушко, видно, учуял, вот и тянется за возом. И то сказать: коли успели увести, так сильно-то наши и не вязались. Поругаются только да погрозят вдогонку, а караулу один наказ: посматривай!
Все-таки, сколь ни беспокойно было при проездных воротах, досуг тоже бывал. Старик в такие часы за работой сидел, а мальчонке что делать? Отлучаться в лес либо еще куда на сторону старик не дозволял. Известно, солдатская косточка, приучен к службе. С караула разве можно? Строго на этот счет у него было. Парнишке, значит, в такие досужие часы одна забава — на прохожих да проезжих поглядеть. А тракт в этом месте как по линейке вытянулся. С вершины в ту и другую стороны далеко видно, — кто поднимается, кто спускается. Поглядит этак, поглядит парнишка, потом у деда спрашивает:
— Дедо, почему люди на горе оглядываются и дальше по-разному идут?
Старик поглядит усмешливо да и скажет:
— Рассказывай по порядку. Не уразумел я, о чем речь.
Парнишка и начнет выкладывать:
— Вот, дедо, не один день я на прохожих гляжу и такую штуку приметил. Как подымется кто на наш гребешок, непременно оглянется. Постоит это, один побольше, другой поменьше, а дальше пойдет, и тут выходит разница. Один веселенько зашагивать начнёт, ещё и пошутит: «Отсюда и рысцой впору сбежать», — а другой голову повесит. И никак это вперед не угадаешь. Какой дядя и молодой и могутный, а поглядел с горы назад, — и как подменили его: под гору еле плетется. Другой будто и на возрасте и из себя жиденький, а как в живой воде искупался, — идет дальше веселехонек.
Старик слушает да потакивает: так, так, а потом и посоветует:
— А ты поспрошай прохожих-то, что они позади себя ищут, тогда и узнаешь и мне скажешь.
Мальчонка так и делает, начинает у прохожих спрашивать, зачем они на перевале горы оглядываются. Иной, понятно, и цыкнет, а многие отвечали честь честью. Только вот диво: ответы на два конца выходили.
Одни говорят:
