– Нет, – отвечаю я. – Я сказал констеблю, что им нужно провести расследование на предмет того, имеет ли какое-то отношение человек по имени Иван Кроль к исчезновению семьи Пеннов. Я просил констебля записать это имя. Я спросил: «Вы записали?», и он ответил, что нет, потому что сначала хочет знать, кто я такой и почему не желаю называть свое имя; и я сказал, что не хочу называть свое имя, потому что Иван Кроль опасен, так же как и его босс. И констебль спросил меня, кто его босс, и я сказал, что его босс – Титус Броз, и констебль спросил: «Что, тот парень-меценат?», и я сказал: «Да, черт побери, тот гребаный парень-меценат». И он сказал, что я сумасшедший, а я сказал – это не я долбаный сумасшедший, это долбаный штат Квинсленд сумасшедший и это вы долбаные сумасшедшие, если не хотите выслушать меня, когда я говорю вам, что шерсть ламы, которую нашли эксперты-криминалисты в доме Пеннов, принадлежит Ивану Кролю, который держит ферму лам на окраине Дэйборо вот уже два десятилетия.
– А потом констебль захотел узнать, откуда тебе известно об этой шерсти ламы?
Я киваю:
– И я повесил трубку.
– Вряд ли их это особо заботит, – говорит Август.
– А?
– С чего им волноваться, если квинслендские преступники постепенно уничтожают сами себя?
– Я думаю, они должны волноваться, когда один из пропавших людей – восьмилетний мальчик.
Август пожимает плечами и вглядывается в Лунный пруд.
– Бевен Пенн, – говорю я. – На всех фотографиях его лицо было размыто, но я готов поклясться, Гус: он – это мы. Он – это ты и я.
– В каком смысле – «он – это ты и я»?
– Я имею в виду – это могли бы быть мы. Я хочу сказать, что его мама и папа выглядят, как наша мама и Лайл, когда мне было восемь. И я думал о том, как Дрищ говорил о циклах, что времена и ситуации всегда повторяются, снова и снова.
– Они вернутся, – говорит Август.
– Ну да, – произношу я. – Возможно, и так.
– Так же, как возвращаемся мы.
– Я не это имел в виду. – Я поднимаюсь. – Прекрати это, Гус.
– Что прекратить?
– Прекрати нести чушь насчет возвращения. Мне надоело это слушать.
– Но ты же вернулся, Илай, – говорит он. – Ты всегда возвращаешься.
– Я не возвращался, Гус, – возражаю я. – И никогда не вернусь. Я просто всегда, блин, здесь – в этом измерении. И эти голоса, которые ты слышал на другом конце телефонной линии, были голосами в твоей голове.
Август качает головой:
– Но ты тоже слышал их. Ты их слышал.
– Ага, я тоже слышал голоса в своей голове, – говорю я. – Это потому, что у обоих братьев Беллов отъехала кукушка. Да, Гус, я их слышал!
Он смотрит в Лунный пруд.
– Ты ее видишь? – спрашивает он.
– Кого?
Он кивает на воду.
– Кэйтлин Спайс.
– При чем здесь Кэйтлин? – спрашиваю я, всматриваясь в Лунный пруд, следя за его взглядом и ничего не находя.
– Ты должен рассказать Кэйтлин Спайс.
– Что рассказать?
Август смотрит в пруд. Он стучит по луже воды своей босой правой ногой, и Лунный пруд покрывается волнами, распадаясь на десять отдельных историй.
– Расскажи ей все, – говорит он.
Из переднего окна дома доносится голос мамы. Она пытается кричать и шептать одновременно.
– Какого черта вы там оба делаете с этим шлангом? – кричит она. – Быстро по кроватям! – Теперь ее голос строгий и предупреждающий. – Если вы не выспитесь к завтрашнему дню…
Мамины строгие предупреждения – всегда с открытым концом, всегда оставляют пугающе бесконечный простор для воображения: какие ужасные последствия нас ждут, если мы не выспимся.
Если ты не выспишься к завтрашнему дню… то я так надеру тебе уши, что ты сможешь освещать ими дорогу не хуже Рудольфа[64].
Если ты не выспишься к завтрашнему дню… звезды исчезнут с ночного неба над Брекен-Риджем. Если ты не выспишься к завтрашнему дню… Луна расколется, как леденец на твоих зубах, и цвета внутри нее ослепят человечество. Спи, Илай. Завтра наступит. Все идет своим чередом. Вся твоя жизнь ведет к завтрашнему дню.
