Время, планирование, удача, вера. Неделями в своей одиночной камере Дрищ изучал науку и технику, чтобы понять, как правильно зацепить крюк за высокую стену. Вдоль верхушки тюремной стены Богго-Роуд были углы, где более низкие участки стены стыковались с более высокими. Дрищ потратил несколько недель, набрасывая две спички, связанные крестообразно и прикрепленные к нитке, на грубую, но сделанную с соблюдением масштаба модель внешней стены. Он перебросил крюк через стену и осторожно перемещал тяжелую веревку вбок вдоль верха, пока она не пришлась точно на угол с маленькой ступенькой, где меньший участок стены встречался с большим. И он рассказывал мне, что почувствовал, когда натянул веревку в этом углу и крюк застрял крепко. Дрищ сказал, что это чувство было похоже на рождественское утро в старом приюте при Англиканской церкви в Карлингфорде, когда заведующий пансионом сообщил всем тем тощим сиротам, что у них будет теплый сливовый пудинг с заварным кремом на десерт к рождественскому обеду. И вот что такое свобода на вкус, сказал Дрищ: она как теплый сливовый пудинг и крем. Он карабкался вверх по веревке, отчаянно цепляясь руками и ногами за двойные узлы, пока не уселся высоко на тюремной стене, невидимый в своем прекрасном «слепом пятне», и с одной стороны ему открывался вид на цветущие сады за стенами Первого двора, а с другой – на разбросанные по территории кирпичные постройки тюрьмы, которая на самом деле была его настоящим домом – единственным постоянным адресом, который он когда-либо имел в своей жизни. Дрищ глубоко вдохнул вольный воздух и перевернул крюк так, чтобы теперь тот цеплялся за угол с внутренней стороны стены, в том месте, которое впоследствии станет известным как «Тропа Холлидея». И спустился на свободу.
Мне до свободы – четыре этажа. Я нажимаю кнопку первого в больничном лифте. Первое, что сделал Дрищ после того, как пробрался через сады к окружной дороге Аннерли в роли беглого заключенного, – это выскользнул из своей тюремной одежды. Около 4.10 пополудни, когда надзиратели выкрикивали его имя на дневной поверке, Дрищ как раз перепрыгивал забор в брисбенском пригороде, чтобы украсть новый наряд с натянутых во дворе бельевых веревок. Теперь я Гудини, и вот мой великий фокус: в один миг я стягиваю больничную рубашку, чтобы не выглядеть беглым, и остаюсь в своей обычной одежде, которая надета под ней: в старой темно-синей тенниске-поло, черных джинсах и серо-голубых кроссовках. Я сворачиваю больничную рубашку в комок из голубой материи, который продолжаю держать в левой руке, когда лифт вдруг останавливается на втором этаже больницы. Два врача-мужчины с бумагами в руках входят в лифт, погруженные в беседу.
– …И я сказал папаше ребенка, что, может, раз у него так много сотрясений на поле, вам стоит подумать о более бесконтактном виде спорта, типа тенниса или гольфа, – говорит один из врачей, пока я сдвигаюсь к заднему левому углу лифта, пряча за спиной ком из рубашки.
– И что он на это ответил? – интересуется другой доктор.
– Он сказал, что не может забрать его из команды, потому что приближается финал, – отвечает первый. – Я сказал: «Ну, мистер Ньюкомб, я думаю, все сводится к тому, что для вас важнее: приз пятнадцатого чемпионата премьер-лиги для “Бразерс” или сохранение мозговой функции вашего сына в достаточной степени, чтобы он мог хотя бы произнести само слово “премьер-лига”, а уж вам решать».
Врачи качают головами. Первый доктор оборачивается ко мне. Я улыбаюсь.
– Ты заблудился, приятель? – спрашивает он.
Я готовился к подобному. Я все это планировал. Отрепетировал вчера несколько ответов за ужином из жесткой баранины, который не ел.
– Нет, я просто навещал брата в детском отделении, – говорю я.
Лифт останавливается на первом этаже.
– А твои мама и папа с тобой? – спрашивает доктор.
– Ага, они просто курят снаружи, – отвечаю я.
Двери лифта открываются, врачи выходят направо, а я направляюсь к больничному фойе. По гладким бетонным полам деловито снуют посетители и сотрудники «Скорой помощи», толкающие каталки. Первый врач замечает повязку на моей правой руке и замирает на месте.
– Эй, погоди, малыш…
Просто продолжать идти. Просто продолжать. Уверенность. Ты невидимый. Ты веришь, что ты невидимый и незаметный. Просто продолжай идти. Мимо кулера с водой. Мимо семейства, окружающего девочку с бутылками «Колы» в кресле-каталке. Мимо постера с Нормом – папашей с пивным животом в центре и надписью «Жизнь. Будь в ней» из телевизионной рекламы, которая так сильно смешит Августа.
Я оглядываюсь через правое плечо и вижу, как первый доктор подходит к административному столу и начинает говорить с женщиной за ним, указывая на меня. Теперь идти быстрее. Теперь быстрее. Еще быстрее. Ты не невидимка, идиот. Ты не волшебник. Ты тринадцатилетний мальчик, и тебя вот-вот схватит тот крупный охранник с Тихоокеанских островов, с которым доктор разговаривает сейчас; и тебя отправят жить к отцу, которого ты не знаешь.
Бежать.
