Велосипед – ржавый черный «Малверн Стар» 1976 года, модель «Спорт Стар», сделанный в Японии. Сиденье треснуто и то и дело защемляет мне задницу. Он едет быстро, но я мог бы ехать быстрее, если бы папаша не сломал и не заменил оригинальный руль на руль от женского велика «Швинн» 1968 года. Тормоза не работают, так что мне приходится тормозить, засовывая правую кроссовку между передним колесом и его крылом.
Недавно прошел дождь, и в сером небе над Ланселот-стрит висит радуга, дарующая надежду всем и каждому здесь – семь идеальных цветов и множество оттенков. Для каждого найдется свой цвет. Красный и желтый – для Вивиан Хипвуд из шестнадцатого дома, чей ребенок умер в детской кроватке, и в течение семи дней она продолжала пеленать его, кормить грудью и трясти погремушками над его синим лицом. Розовый и зеленый – для шестидесятишестилетнего Альберта Левина из дома номер семнадцать, который пытался отравиться выхлопными газами в своем запертом гараже, но не справился с задачей, так как мог использовать для этого лишь дребезжащую газонокосилку; поскольку он продал машину два месяца назад, чтобы оплатить счета за ветеринарную операцию для своего пса-боксера по кличке Челюсти, умершего за два дня до того, как Альберт закатил свою древнюю зеленую газонокосилку в гараж. Фиолетовый, оранжевый, черный и синий – для всех матерей по Ланселот-стрит, субботним утром смолящих красный «Уинфилд» на кухнях в надежде, что их дети не заметят фиолетово-оранжево-черно-синие кровоподтеки под маскировкой на скулах.
Маскировка. Маскировщики. Замаскированное. Лестер Кроу с Ланселот-стрит, 32, который колол свою подругу, Зою Пенни, тринадцать раз в живот шприцем с героином, чтобы убить их нерожденную дочь. Братья Мунк с Ланселот-стрит, 53, которые привязали своего отца к креслу в гостиной и отрубили ему томагавком половину уха. Во время невыносимой летней жары на этой бесконечной улице Брисбенский городской совет обычно решает замостить дыры, образовавшиеся в асфальте от безблагодатности, и смола прилипает к подошвам ваших кроссовок, как жевательная резинка; и все открывают свои занавески, несмотря на комаров, летящих с мангровых зарослей Брайтона и Шорнклиффа; и вся эта улица становится театром, а жилые комнаты, обрамленные окнами, превращаются в телевизоры, показывающие в прямом эфире мыльную оперу «Слава Богу, день пособия», пошлую комедию «Передай куриную соль»[37] и полицейскую производственную драму «Цвет двухцентовика»[38]. На этих сценах за фасадными окнами можно увидеть все – и мелькающие кулаки, и смех, и слезы. Браво, нахер. Бис, мать вашу.
– Привет, Илай!
Это Шелли Хаффман, высунувшаяся из окна своей спальни и пускающая сигаретный дым за пределы дома.
Я прижимаю подошву к переднему колесу, разворачиваюсь посреди улицы и направляю папашин расшатанный «Малверн Стар» на подъездную дорожку Шелли. Автомобиля ее отца нет под навесом.
– Привет, Шелли, – говорю я.
Она затягивается сигаретой и выпускает ровные колечки дыма.
– Хочешь затянуться?
Я делаю пару затяжек, едва не поперхнувшись.
– Ты одна? – спрашиваю я.
Она кивает.
– Они все уехали на Королевский пляж праздновать день рождения Брэдли, – говорит она.
– А ты не захотела ехать?
– Я хотела, Илай Белл, но этот старый мешок с костями, – ворчливо говорит Шелли, изображая голос старой американской бабушки с Дикого Запада, – уже не очень хорошо ходит по песку.
– Значит, они оставили тебя дома в одиночестве?
– Моя тетя скоро приедет присмотреть за мной, – говорит она. – Я сказала маме, что предпочла бы побыть на передержке в собачьем отеле на Флетчер-стрит.
– Я слышал, там кормят три раза в день, – говорю я.
Она смеется, тушит сигарету о нижнюю сторону подоконника и щелчком запускает окурок за забор в соседский сад.
– Слыхала, твоего старика вчера вечером забрали в больницу, – говорит она.
Я киваю.
– Что с ним?
– Сам не знаю, честно говоря, – отвечаю я. – Его просто начало трясти. Не мог ничего сказать, или почти ничего. Не мог перевести дух.
– Паническая атака, – говорит Шелли.
– Чего?
– Паническая атака, – небрежно повторяет она. – Приступ паники. С мамой часто такое случалось, началось несколько лет назад, ага. Был у нее такой плохой период, когда она не хотела делать вообще ничего, потому что у нее начинались панические атаки, если она находилась среди слишком большого количества людей. Она просыпалась и чувствовала себя так, будто горы готова свернуть, говорила нам, что сводит нас всех в кино в торговый центр Тьюмбул, а когда мы разоденемся как куколки – бац, и у нее случается приступ паники, как только она садится в машину.
– И как она с этим справилась?
– Мне поставили диагноз, – просто говорит Шелли. – Сразу после этого ей пришлось прийти в себя. – Она пожимает плечами. – Видишь ли, Илай – все относительно. Пчелиный укус жжет, как сука, пока кто-нибудь не ударит тебя крикетной битой. И раз уж речь зашла о старых добрых английских битах – как насчет партии в настольный крикет? Я позволю тебе играть за «Вест-Индию».
– Не, не могу, – отвечаю я. – Мне нужно кое с кем встретиться.
