Грузовик медленно движется вперед, делает несколько поворотов влево и вправо, затем останавливается. И снова открывается задняя дверца, а железный пандус с грохотом опускается на бетон. И снова меня поднимают и двигают, на этот раз на зубьях ручного подъемника-домкрата Джорджа – нет шума двигателя, только дребезжат ржавые металлические рычаги. Вниз по пандусу и на бетонный пол. Джордж вытаскивает еще шесть ящиков и ставит их рядом с моим. Я слышу, как он задвигает железный пандус обратно в грузовик. Я слышу, как он закрывает заднюю дверцу, а затем слышу скрип его кроссовок, когда он подходит к моему арбузному ящику с фальшивым полом – приспособлению из какой-то шпионской книги о квинслендских пригородах, которую никто не удосужился написать.
– Удачи, Илай Белл! – шепчет он в вентиляционное отверстие. Дважды стукает по ящику и шаркает прочь.
Двигатель грузовика с ревом оживает, отдаваясь громким эхом в этом помещении, где я нахожусь, и вонь выхлопных газов заполняет мое тесное и все сильнее вызывающее клаустрофобию шпионское укрытие.
Затем наступает тишина.
От страха я подгоняю время, чтобы оно бежало быстрее. Мой страх заставляет меня усиленно шевелить мозгами. Мой мозг управляет временем. Где мама? С ней все в порядке? Рада ли она будет меня видеть? Что я здесь делаю? Человек в красном телефоне. Человек в красном телефоне.
Что там миссис Биркбек, пастырь всех заблудших и неприкаянных, говорила о детях и психотравмах? Что-то насчет уверенности в том, чего никогда не случалось. Это на самом деле сейчас со мной происходит? Неужели я действительно здесь, придавленный арбузами в день Рождества? Звучит торжественно до смехотворности и смешно до судорог, которые и без того вот-вот начнутся от скрюченности на дне фруктового ящика. Как долго я уже здесь? Час, два часа? Судя по тому, что я очень голоден, – сейчас, вероятно, время обеда. Может, прошло уже и три часа. Я чертовски голоден. Август с отцом, наверно, едят ту консервированную ветчину, пока я тут. Читают свои рождественские книги и смакуют кусочки ананаса «Золотой круг». Август, наверно, рассказывает папаше, что суровый и легендарный тюремный беглец Анри Шарьер получил прозвище Мотылек из-за татуировки бабочки на своей загорелой волосатой груди. Вот что я сделаю, если выберусь отсюда. Я отправлюсь домой к Тревису Манчини на Персиваль-стрит в Брекен-Ридж и попрошу сделать мне одну из его любительских индейских татуировок тушью: ярко-синюю бабочку, расправляющую крылья от середины моей груди. И когда другие ребята увидят меня плавающим в бассейне Сандгейт, они подойдут и спросят, что означает синяя бабочка на моей груди, и я скажу, что это моя дань несокрушимой воле Мотылька, непреходящей силе человеческого духа. Я смогу сказать, что сделал эту татуировку после того, как тайком пробрался в женскую тюрьму Богго-Роуд, чтобы спасти жизнь своей матери; и что я сделал татуировку бабочки, потому что в тот день я был коконом, личинкой мальчика, запертой в оболочку куколки из арбузов, но я выжил, я вырвался из этих арбузов обновленным и преобразившимся.
Мальчик пережевывает прошлое. Мальчик постигает себя. Мальчик глотает Вселенную.
Звук открывшейся и закрывшейся двери. Шаги. Резиновые подошвы скрипят по гладкому бетону. Кто-то стоит у ящика. Перебирает арбузы. Арбузы начинают вынимать из ящика. Я чувствую, как они все меньше давят на фальшивое дно. Мне становится свободнее. Свет заливает мне глаза, когда фальшивое дно убирают. Мои зрачки отвыкли от света. Я с трудом фокусирую взгляд на лице женщины, склонившейся над ящиком и глядящей на меня сверху вниз. Аборигенка. Крупная и внушительная, лет шестидесяти. У ее черных волос седые корни.
– Ну и видок у тебя! – тепло говорит она. Женщина улыбается, и ее улыбка – это и земля, и солнце, и синяя бабочка, взмахивающая крыльями. – Счастливого Рождества, Илай! – продолжает она.
– Счастливого Рождества, – бормочу я изнутри ящика, все еще помятый, как растоптанная банка из-под лимонада.
– Вылезать собираешься? – интересуется женщина.
– Ага.
Она протягивает мне правую руку и помогает выбраться. На внутренней стороне ее правого предплечья красочная татуировка: извивающийся Радужный Змей из Времен сновидений. Мы узнали о Радужном Змее в пятом классе на уроке общественных наук: даритель жизни, чудесный и величественный, но заигрывать с ним не стоит, не в последнюю очередь потому, что он в свое время изрыгнул на свет половину Австралии.
– Я Берни, – представляется она. – Дрищ сказал мне, что тебя забросят на Рождество.
– Вы знаете Дрища?
– Кто же не знает Гудини из Богго-Роуд? – откликается она. Ее лицо принимает серьезное выражение. – Как он там?
– Не знаю, – отвечаю я. – Он все еще в больнице.
Она кивает, участливо глядя мне в глаза.
– Я должна предупредить тебя, что ты стал предметом разговоров всего блока, – сообщает она, проводя мягкой рукой по моей правой щеке. – Ох, Илай. Каждая здешняя женщина, которой доводилось кормить грудью своих детей, захочет обнять тебя.
