Обняла сзади за плечи, чмокнула в макушку — одёрнуть бы, но ведь она ответит «я по-дружески» или «я всё ещё твоя жена». Как они все быстро растут, один ты застрял.
— Ой, да ладно тебе. Пойдём на кухню. Подуется и перестанет. Он ребёнок.
— Я сделал то, что со мной делал Арчибальд.
— Лишил семьи и брал кровь каждую неделю?
— Нет, обездвижил. И на секунду заткнул нос. И дал пощёчину.
— Такую, на расстоянии? — Марика показала на своей щеке. — А ты знаешь, что от них боль быстрей проходит?
— Как-то не сравнивал.
— Да он вообще просто хотел, чтоб мы не орали. — Как всегда, она сорвалась в оправдания Арчибальда даже раньше, чем Шандор что-то о нём высказал. — Согласись, хочется заткнуть.
— Не говори так о себе и о других. Затыкают пробоины, а не людей.
— О, снова-заново. — Марика закатила глаза. — Ну хочешь, я тебя тоже ударю? Не знаю, как это у вас работает, может, станет полегче?
Шандор покачал головой. Марика высунулась в коридор и заорала:
— Ирвин, ужинать бегом!
Ирвин стоял у входной двери с собранным рюкзаком наперевес. О, боже мой.
— Пойдём, — Марика подошла к нему и обняла, — ты поешь. Кто же уходит из дома на пустой желудок.
— Я взял еды с собой.
— Но пирожки-то ты не мог взять, я их только что принесла.
Ирвин вздохнул:
— Я не хочу с ним разговаривать.
— С Шандором? А, я, может, тоже не хочу, он иногда такой зануда. — Шандор округлил глаза, и Марика, пока Ирвин смотрел в сторону, показала ему язык. — Работа то, работа сё. Пошли, как Шандор помешает пирожкам?
Ирвин вздохнул, поставил рюкзак на пол, снял куртку и всё же двинулся на кухню.
За ужином Марика говорила за троих, а Ирвин ел пирожок с капустой с таким видом, будто он был последним в его жизни. Глаза у него и вообще легко краснели, а сейчас стали розовыми, как у белых крыс. Какой ты молодец, довёл ребёнка.
После ужина Ирвин посмотрел на рюкзак, поднял его и понёс в спальню.
— Я уйду завтра, — объявил дрожащим голосом.
— Вот и правильно, — кивнула Марика, — с утра в путь отправляться, знаешь ли, сподручней.
И ушла, будто бы слегка танцуя на ходу.
Шандор дождался, пока Ирвин устроится спать, постучался и вошёл. Сел на пол у кровати.
— Ирвин.
— Не хочу тебя слушать.
— Хорошо, не слушай.
— Когда ты попросил меня уйти…
— Ты не уходил?
— Я не могу тебя… с тобой… не могу так же сделать, как ты мне!
— А хочешь?
— Да!
Шандор фыркнул, встал — специально сделал шаг от Ирвина, а не к нему, на миг застыл, потом заткнул себе же нос и рот, потом слегка ударил себя по щеке.
— Всё? Инцидент исчерпан?
Ирвин смотрел на него, тяжело дыша, и выбирал — то ли кричать, то ли смеяться.
— Извини меня, — Шандор снова сел у его кровати, — я не должен был так делать.
— А кто тебя научил?
— Мой опекун. Извини, Ирвин, так с людьми делать нельзя.
— А если я опять буду мешать?
— Я попрошу тебя.
— А если ты три раза попросишь, а я не послушаюсь?
— Я возьму тебя за руку и выведу из комнаты, — Шандор пожал плечами, — я всё ещё взрослый.
— И я!
— А ты, увы, пока нет.
Ирвин дёрнулся было, но Шандор надавил ему на грудь и удержал одной рукой.
— Ночь, — сказал он, второй рукой гладя по голове, — ночь, тихо, надо спать.
— Ты меня любишь?
— Больше, чем ночь — звёзды.
— А почему ты никогда не делал так раньше?
— Я не хочу быть таким.
— А если я хочу?
— Сперва ты подрастёшь, потом я научу тебя всяким вещам, а потом ты решишь, хочешь или нет. Тебе было приятно?
Ирвин мотнул головой.
— Ты хочешь, чтобы так было другим?
— Каким другим?
— Кому угодно, с кем так сделают.
Ирвин задумался, может, впервые за день.
— Не знаю. Я не знаю.
Шандор вздохнул. Самое время вспомнить предсказания.
— Хорошей ночи тебе, — сказал он вместо всего.
Ирвин весь путь обрушивал на тебя прошлое — конечно, не нарочно, и ты уже научился отвечать походя, между делом, как будто это было не о вас.
— Шандор, тебе этот шарф мама подарила?
— Да, твоя мать дала его мне. Ешь, пожалуйста.
— А как она тебе его дала?
— Мне было холодно, она сняла его с себя. У неё был такой костюм для верховой езды, мужской.
— Почему тебе было холодно?
Ну как сказать. Потому что меня принесли в жертву. Потому что была глухая осень. Потому что во дворце в принципе не принято толком топить.
— Ты уже выбросил тряпки, в которых тебя так некуртуазно надрезали?
Катрин смотрела через плечо, ждала ответа, а ты тогда так рад был её слышать, что не улавливал смысла. Кое-как соображал, кивал, улыбался виновато (она заметила, она меня заметила и всё ещё не отослала от себя, может быть, я заслуживаю ласки? Может, я не такой уж урод? Может, может быть…).
— Да, они не отстирывались.
— Бедняга. Вот, держи шарф, — и впрямь стянула с шеи шарф и протянула тебе. Вы ехали на лошадях в дворцовом парке, и у Катрин был чёрный конь по кличке Адский, а у тебя гнедой по имени Хлебушек. — Держи, держи. Надень, я посмотрю.
И ты наматывал на себя шарф и думал — сейчас Катрин затянет до конца. У тебя к ней тогда был разговор, который ты не мог откладывать, поскольку он касался не только тебя.
— Помнишь девочку, Марику?
— А, рыжая такая?
— Арчибальд хочет нас поссорить. Она была ведь в его подчинении, а теперь в моём будто.