Шандор уже научился угадывать заклятие за пару секунд до того, как оно сбудется, и чаще всего это были всё те же пощёчины, но сейчас он отшатнулся было, а что-то взъерошило ему волосы и исчезло. То ли ветер, то ли рука. Прошло — и было ли, нет ли. Арчибальд скрылся в коридоре, не прощаясь.
В этот день Шандор отказался с ним общаться. То есть — вообще. Как будто Ирвин тут никто. Нет, то есть он ответил этим своим спокойным тёплым тоном, как будто Ирвин был совсем дурак и сам не понял бы:
— Ирвин, я занят. Хочешь — можешь пойти погулять с Марикой, она согласилась.
— Не хочу с Марикой.
— Дело твоё.
— Хочу с тобой!
Они с Шандором оба сидели на кухне, и тот прямо за столом читал письмо, другой рукой сжимая бутерброд. Он жевал и не замечал, что именно жуёт. Когда письмо закончилось, он, не глядя на Ирвина, подвинул к нему стакан молока и снова принялся читать. Он отложил одно письмо, но их сегодня было много, целая пачка.
— Шаньи!
— Угу?
— Я не хочу пить молоко.
Обычно Шандор говорил «о боже мой» и отпивал у Ирвина глоток — это была игра ещё с тех пор, когда Ирвин был совсем маленьким. Вот и сегодня он, не глядя, взял стакан, отхлебнул, со стуком вернул обратно на стол. Веселее не стало. Взгляд Шандора был всё равно в бумагах, не с ним.
— Шаньи!
— Что, Ирвин?
— Если только до опушки?
Шандор отложил ворох писем таким движением, как будто муху убивал. Уставился на Ирвина в упор.
— Ирвин, родной. Я не спал ночь, и мне важно понять, что тут написано, чтобы я мог решить, что делать, и всё было хорошо. Я тебя очень люблю и никуда не денусь, просто вот сейчас мне нужно поработать. Понимаешь?
Ирвин кивнул и молчал несколько минут. Ну ладно, он может доесть еду. Ладно, он может убрать за собой посуду, Шандор такое любит. Даже вымыть. Но когда Шандор сгрёб свои письма со стола и всё с таким же озабоченным выражением лица направился к себе, Ирвин не выдержал:
— Ты всегда разрешаешь с тобой посидеть!
— И ты опять начал с упрёка, а не с просьбы.
— Можно с тобой?
— Если ты будешь сидеть так же тихо, как когда хочешь, чтобы я решил, что ты уснул.
Ирвин на всякий случай ухватил его за край кофты, и так они и пошли по коридору. Сперва Ирвин положил голову Шандору на колени и ничего особенно больше не хотел, но прошло пять минут. Семь. Десять. Как можно не двигаться?
— Кто-то мне обещал посидеть тихо. — Шандор не поднимал глаз от бумаг. — Ещё один звук — и кто-то выйдет вон. Тебе решать.
Ирвин плюхнулся на его кровать. Хотелось не того. Разве сложно обнять? И разве сложно посмотреть в глаза, ну ещё хотя бы раз?
— Шандор.
Молчание.
— Шаньи!
Не поднимаясь из-за стола, Шандор махнул рукой в сторону двери.
Ирвин послушался бы — правда бы послушался, он уже встал с кровати, шмыгнул носом и объявил:
— Ну и пожалуйста, раз ты меня не любишь.
— Что ты сказал?
— Что я тебе не нужен! Сперва говоришь — никуда не денешься, а потом все тебе нужны, кроме меня!
Вот теперь Шандор наконец-то поднял голову.
— Ты подумал о том, что только что сообщил?
Ирвин кивнул. Шандор медленно встал из-за стола:
— А я думал, когда кого-то любят, уважают чужие просьбы и желания. Я тебя сколько раз просил посидеть тихо? Сколько раз объяснил, зачем мне это? Ты сам-то меня любишь, Ирвин, нет ли?
Он подходил медленно, и глаза у него были чёрные, будто правда без зрачков.
— Не нужен — это когда делают вот так.
Шандор повёл рукой, и Ирвин понял, что не может шевельнуться. Так и застыл рядом с кроватью. Слёзы заполнили глаза, потекли сами.
— Или вот так. — Его же, Ирвина, рука медленно протянулась ко рту и накрыла губы. Стиснула нос, мешая дышать. — Или вот так ещё. — Рука упала вдоль тела, зато щёку как будто обожгло. — Может, тебе больше по нраву такие вещи? Может, так понятнее?
Ирвин замотал головой.
— Я не слышу ответа.
Ирвин не мог заговорить, даже если б хотел, — только реветь.
— А, ясно. То есть когда я делаю лишь как мне удобно, мы пугаемся, — Шандор покачал головой. — Я пытаюсь понять, как мне оставить тебя у себя и не ввязаться в войну. Ты сам говоришь, что тебе у меня нравится, и при этом два разнесчастных часа не в состоянии занять себя сам. Ирвин, два часа. Когда тебе не хочется общаться, ты преспокойно убегаешь на полдня. Что это было? — Шандор покачал головой, потёр лоб. — Ну, будет плакать. Кыш отсюда и подумай.
Самое идиотское, что сперва ему стало хорошо, а потом только стыдно. Что ему понравились — и чужой испуг, и ощущение власти. Умница, Шандор, победил ребёнка, Арчибальд бы тобой гордился ещё как. Ха. Арчибальд постарел, и это тоже злило — теперь нельзя было ему сказать «ты делал то-то», потому что он говорил: «А? что? действительно?» — и убедить его не было никакой возможности. Шандор бы предпочёл выяснять отношения с тем полным сил и сознания правоты молодым мужчиной, а не с без пяти минут стариком, который собственную память перекраивал сотни раз. Посоревнуйся со стариками, посоревнуйся с детьми…
Марика пришла вечером, сказала:
— Твой ребёнок собрался уходить.