Я иду, жму плечами, обживаюсь в теле заново, ворую яблоки из воздуха. Всё это не имеет ко мне никакого отношения.
В сидении у постели умирающего есть масса плюсов. Во-первых, он почти не шевелится и можно без помех запоминать: его нога сейчас толщиной с твоё запястье, локти уродливые, узловатые, как корни деревьев; чтобы услышать, что он говорит, нужно склониться к самой груди, к самому рту, поскольку у него нет сил повысить голос. Во-вторых, можно чувствовать себя полезным, просто вытерев белёсую рвоту в пятый раз подряд (легко приносить пользу человеку, который сам не в силах поднять руку). И третий плюс – ты можешь врать всё что угодно. Ты заправляешь за ухо отросшую прядь и делаешь вид, что хороший мальчик, что не было ни темниц, ни алтарей и что ты не влюблён в его жену:
– Да, я нашёл невесту. Очень славная, скромная, и нет, не в курсе. У её дома в июле цветут кусты шиповника. Она такая славная в своём домашнем платье.
Чёрт, опять «славная», ты повторяешься, он бы просёк, но не теперь – теперь он смотрит в потолок и только кивает. Ты сочиняешь своих будущих детей и скорбь его жены.
– Да, Катрин спрашивала, как вы. Да, хотела прийти, даже пыталась меня подкупить, чтоб я провёл, но я же помню, вы велели, чтоб она не видела… и она плакала, и я поэтому поздно пришёл.
Ты поздно пришёл, потому что вы с Катрин три часа выбирали гроб по образцам. Хаос, анархия, и королевский гробовщик ушёл на покой, не передав дел. И ты говорил:
– Но твой муж ещё живой.
И Катрин говорила:
– Ну и что? Это же вопрос дней, когда он умрёт, – и листала страницы с набросками, которые для вас сделал придворный художник, и шаль, конечно, сползала с плеча, и ты хотел поправить и не осмеливался и думал: «Это женщина, которую я люблю. Для меня она даже гроб не станет выбирать». – Как думаешь, может, взять вот этот, синий?
То есть кто-то в этом клятом королевстве заказывает синие гробы. И красные. И жёлтые. Смертей так много, неужели в одном чёрном.
– Тебе нужен приличный похоронный костюм, – говорила Катрин словно в ответ и окидывала тебя прохладным взглядом, как будто ты стоял перед ней голый; но ты сидел у её ног, пока она нежилась в кресле, сбросив туфли.
– Он спрашивает, почему ты не приходишь. Я соврал, что он сам велел, и сказал, что его бинты пора менять. Они правда промокли.
– Какой ты честный, врёшь наполовину. И что мой муж?
– Приподнялся. Сказал: и правда, нечего ей тут делать. А потом мы перебинтовывались и он забыл.
– Ты что, его мать? «Мы перебинтовывались»?..
– Он больше никого не хочет видеть.
Катрин качала головой:
– Не понимаю, он же всё равно забудет? Ни орденов, ни милостей. А если не забудет, то ничего уже не сможет сделать.
Ты бы ответил: потому что я люблю его жену или – потому что человек без любви есть медь звенящая и цимбал звучащий, но Катрин бы не поняла, и ты молчал.
– Он ведь знал, что с тобой делали, и не мешал им?
Ты молчал. Человек без любви есть медь. В соседнем крыле умирающий король, ругаясь, срыгивал в вымокший платок бессчётную рвоту.
Ирвин пялился в стену третий час: через шесть дней вступление в орден, а он не готов. Братья и так уже смотрят подозрительно. С другой стороны, перед вступлением по крайней мере дадут зеркало, и можно будет толком себя рассмотреть чуть ли не в первый раз с тех пор, как он попал в обитель.
Выкрашенные в белый валуны стены не желали сливаться в положенное марево и усыплять. Пахло сухой травой. Ищи блаженного спокойствия и обретёшь его, но у Ирвина вместо этого болели плечи, чесалась шея и вертелись в голове вопросы. Как всегда. Вот завалишь испытание, заставят год молчать, тогда узнаешь. Пёс заблудший, тварь алчная. Он попытался вспомнить ещё обзываний из священных книг и окончательно отвлёкся – ну конечно! Чего вообще от него можно ожидать? Ирвин бы двинул в стену кулаком, но кто-то из братьев наверняка был на обходе в коридоре и почуял бы выплеск. Нужно дышать носом. Нужно читать книги всё время, пока не в храме с остальными. Смотреть в стену, пока не свалишься. Дурацкий ты. Тебя и так перевели в келью с окном.
Окно мешало. Стены в обители были толщиной в Ирвинов рост, но в окно проникали: солнце, плеск воды, звяканье цепи колодца, стук дверей, скрип ворот, запах из пекарни, резкий крик перепёлки, которая орала, спрятавшись в траве, и знать не знала, что какой-то Ирвин в келье уже дней пять мечтает свернуть ей шею, если встретит.
Все беды от окна. Ирвин, конечно, сам виноват, что на прошлой неделе посмотрелся в лужу, но кто знал, что его накажут так. Может, они планировали от него избавиться. Может, им не сдалось его сознание, собьёт весь ритм – и начинай сначала.
Ирвин взглянул на окно довольно-таки сердито и обнаружил, что в проёме кто-то сидит.
Нет, ему кажется. Ни один брат и ни один послушник не будут сидеть на окне и болтать ногой, ни за что, никогда. Не обращать внимания?
Незнакомец сидел против света, и Ирвин видел только силуэт.
– Эй, – сказал Ирвин, – эй. Вы кто? Вы враг?
