В альбомы я срисовал все наши ордена и медали и стал расклеивать портреты героев, фотографии разрушенных фашистами городов, разные интересные статьи и рассказы. Мои альбомы понравились всем. Их читала вся палата. Старый доктор тоже садился возле моей постели на стул и молча рассматривал их.
Потом он ещё принёс мне кипу истрёпанных журналов «Вокруг света».
Они тоже были очень подходящие!
На больших страницах была нарисована всякая всячина — знаменитые люди, учёные, разные редкие марки, ядовитые змеи, самые высокие горы. И даже какие-то волосатые люди — уроды. Мне больше всего нравились описания океанских островов, тропических стран, горных пиков и ледников.
Как-то я рассматривал с Галей картинки и увидал в больничном саду мальчика. Он стоял перед моим окном в байковом халате, в пилотке и что-то кричал мне.
— Мальчик! — обрадовался я. — Галя, смотри, тоже мальчик.
Но слов его мы с Галей не разобрали. Верно, он звал меня гулять в больничный сад.
На следующий день он опять пришёл к окну. Мы попробовали сперва разговаривать руками и всякими жестами, а потом я догадался — написал записку и прилепил её к стеклу: «Ты откуда?»
Мальчик поднял правую руку. Вместо кисти у него была култышка в марлевой повязке. Мальчик дотронулся култышкой до пилотки и стал писать култышкой по воздуху. Я опять ничего не понял, а Галя решила, что это фронтовой военный мальчик, может, даже юный партизан с Украины. Я тут же настрочил и прилепил к стеклу новую записку: «Ты партизан?»
Мальчик важно кивнул головой. Потом покраснел и умчался. В тот день я больше не видел его, а когда он появился на следующее утро, я нарочно выискал в моём альбоме фотографии партизан, героев-лётчиков, танкистов и стал прикладывать их к стеклу. Мальчик подолгу любовался ими, а потом делал знак рукой, чтобы я перевернул страницу.
Он приходил к окну по нескольку раз в день. Партизан был неунывающий человек и ловкий, как циркач: показывал мне разные фокусы и умел делать уморительные и страшные рожи, хотя Галя за это бранила нас.
— Во время войны не кривляются! — сердилась она. И грозила Партизану пальцем.
Через неделю весёлый мальчик вдруг пропал. Галя сказала, что его выписали.
— Выписали? А куда он делся?
— Наверное, в детдом определили.
«Вот как…» — подумал я.
Мне не хотелось в детдом. В больнице я прижился и не думал почему-то, что со мной дальше будет, куда я отсюда денусь. Но тут я впервые спросил Галю:
— А меня куда? Тоже в детдом?
— Не бойся, там тебе хорошо будет, — сказала Галя. — В детдом сейчас многие ребята просятся, даже из тех, которые с родителями приехали. Там и тепло, и сытно, и весело. Кино показывают каждую неделю, концерты устраивают, самодеятельность… В детдом даже попасть трудно. Имей это в виду!
Я понимал, что она меня успокаивала, и даже обрадовался, что в детдом попасть трудно. Может, как раз я и не попаду?
— А если меня туда не устроят?
— На улице не останешься. В крайнем случае при больнице поживёшь. У нас одинокий сторож жил, позавчера на фронт ушёл. Его комната пустует. Вот и вселим тебя.
Я даже размечтался, что заделаюсь сторожем, буду сидеть на табуретке у ворот и впускать посетителей. Вскоре неразговорчивый доктор разрешил мне встать с постели. Галя принесла мне шлёпанцы и мужской байковый халат. Когда я в первый раз встал, ноги в коленках у меня подогнулись, а пол оказался где-то далеко. Верно, я сильно вырос, пока лежал в больнице. Два дня Галя водила меня под руку, но вскоре я окреп.
И через неделю меня выписали. Нашлось всё-таки мне место в детдоме.
В своём кабинете доктор-узбек выслушал мне грудь через трубку, постучал холодным молоточком по спине и простился за руку.
— Прощай, путешественник! — сказал он. — Вот тебе направление в детдом. Поживёшь пока там. А как война кончится, домой вернёшься. Тогда маме передашь наш узбекский привет.
Оказывается, Галя ему сказала, что моя мама тоже врач.
Он подал мне бумагу с печатью, потрепал по плечу и ушёл. Я сразу стал торопить Галю принести мои вещи:
— Скорей, скорей, Галя! Как бы не опоздать.
Галя уговаривала меня не спешить, смеялась надо мной:
— Глупый! Это ведь не поезд. Не опоздаешь!
Но я не соглашался:
— Надо ещё найти детдом. Добраться… Понимаешь?!
Дорога в приёмную по коридору показалась мне очень длинной.
Галя подала мне ленинградские штаны, рубашку с молнией. В кармане рубашки нашёл мамину розовую расчёску, красный мелок. Сальный ватник и рваную ушанку я думал оставить тут — не хотелось в таком виде являться в детдом. Но Галя не позволила мне выйти раздетым, сказала, что на улице ещё прохладно, а в детдоме меня всё равно переоденут во всё новое.
Когда мы с Галей вышли на крыльцо, я зажмурился. День был такой яркий, солнечный. Пока я болел, в Коканде настала весна. Земля в больничном саду была покрыта серой прошлогодней травой, но везде пробивались острые зелёные травинки. Деревья стояли ещё голые, но на ветках уже набухали коричневые и красноватые почки. И висели красные длинные серёжки.
Я шёл рядом с Галей по дорожке к воротам, как по ковру, и нарочно топтал красные серёжки тополей.
