— А ведёшь себя не по-ленинградски и не по-пионерски.
Вожатый взял мою бумажку, сказал что-то старухе, назвав её тётей Олей. Девочка в красном платье поднялась с земли, хромая, подошла к вожатому. «Притворяется, неженка!» — подумал я. Вожатый поднял прыгалки, взял девочку за руку, и они вместе пошли к маленькому дому в глубине двора.
А я стоял у дерева, не зная, что делать. Почему на ребят обязательно всякие несправедливости валятся? Хорошо взрослым жить. А тут с тобой каждую минуту всякая ерунда случается. Разве я хулиган? Никогда им не был. Просто таким, как этот мальчишка с родинкой, надо отпор давать. Необходимо! Чтобы не воображали, что их боятся. Иначе от них житья не будет… А получилось наоборот. Я же и виноват. И даже неизвестно, приняли меня или нет. Вожатый ничего не сказал, бросил одного во дворе и ушёл.
И я сердито посмотрел на старуху.
— Ты что исподлобья смотришь? — сказала она мне. — Недоволен? Ох, и распустились вы без родителей! Государство им всё в первую очередь предоставляет, ради них и кровь проливают на фронте — они ничего не ценят!
— Мы-то ценим… — начал я.
— Да что я с тобой разговаривать буду? — перебила она. — Пусть с тобой директор, Осип Петрович, поговорит. А моё дело маленькое. Идём в бельевую. Вожатый Садыков велел тебя переодеть и в канцелярию прислать… Нет, распущенные вы, эвакуированные. Я сама эвакуированная. Мне за вас стыдно…
Старуха не переставая корила меня, пока мы шли по двору. Так мы и взошли на крыльцо трехэтажного дома, попали в коридор, из него — в большую комнату. В комнате стояли сундуки, обитые жестяными полосами — лентами. По стенам на полках лежали одеяла, подушки, полосатые тюфяки.
Это была бельевая.
Галя говорила, что в детдоме мне всё новое дадут. Неплохо будет отделаться от сального ватника и рваной ушанки.
Я смирно уселся на табуретку посреди бельевой.
Тётя Оля, так звали старуху, открыла один сундук и не спеша подошла ко мне.
— Ну и ватник у тебя! — сказала она. — До чего страшный! Постой, бельё погляжу. Нет, бельё у тебя чистое. И рубашка ничего. Ну ладно, после бани я тебя во всё наше переодену. А пока ватник снимай. И шапку давай.
Тётя Оля стала выкладывать из сундука ватники, шубы, куртки. Я глядел, как она роется, а сам думал:
«А всё-таки, как ребята живут в детдоме? Галя меня сюда самодеятельностью и концертами завлекала… Но очень тут строго? Или привыкнуть можно? Хоть бы Галя не забыла обо мне! Сегодня, наверное, уж нельзя, а завтра обязательно к ней сбегаю. А если очень придираться будут, уйду назад, в больницу, не сторожем, так поварёнком устроюсь. Галя меня не прогонит. И доктор пожалеет».
А тётя Оля, забыв про меня, рассматривала каждое пальто, выворачивала обшлага, дёргала пуговицы и всё откладывала на табурет. Она долго рылась в сундуке и, пока вынимала брюки, ватники, я приглядел себе бархатную коричневую курточку. Пока я разглядывал её, тётя Оля достала суконное пальто с серыми пуговицами в золотых ободках. Она долго вертела его в руках, вздыхала, встряхивала и наконец протянула мне.
— Вот тебе пальтишко! — сказала она. — В самую пору…
Я взял пальто. Поглядел на пуговицы. И молча положил на табуретку. Это пальто нельзя было носить — в нём прежде какая-то девчонка ходила.
— Что, не нравится? — сурово сказала тётя Оля. — Скажите, какой модник к нам заявился! Пальто ему не нравится.
— Я не модник, — ответил я, — а просто это пальто девочкино. Отдайте мне ватник. Я это пальто не возьму.
Тётя Оля молча посмотрела на меня и стала бросать в сундук ватники и шубы. Набросала их до самого верха, захлопнула крышку. Выпрямилась и сказала:
— Ты с дракой вошёл в детдом?
— Я?
— Может, скажешь, что ты в жизни ни с кем не дрался?
Наверное, тот же парень с родинкой нашёл бы что ответить тёте Оле. Я решил поступить по-другому — взял пальто, надел его. Застегнул на все пуговицы. И глаза у меня стали мокрые, я заморгал… Ведь ребята засмеют меня в этом пальто. Но разве эта старуха понимает что-нибудь в наших ребячьих делах!
— Можно уходить? — спросил я.
Она молча взглянула мне в лицо. Подёргала пуговицы на моём пальто. Я видел, что старухе было жалко меня. Она поискала что-то на полках, нашла шапку с ушами, совсем новую, и протянула мне.
— Ладно уж, — сказала она, — бери эту. По утрам холодно. Хорошо в ней будет… Ну, иди! А если увижу, что ты парень самостоятельный, я тебя не обижу. Новенькое пальтишко дам. Горе, а не жизнь! — сказала она и стала рассматривать мой сальный ватник.
Всё равно от тёти Оли я вышел расстроенный и сбитый с толку. Навязала она мне это пальто с женскими пуговицами! Не надо было его брать. Проходу мне из-за него не будет. Даже Галя, может, не пожалеет, а скажет: «Какой же ты, Юлька, покладистый! Мой братик напористее был». А что, разве не правда?!
Я вышел на крыльцо, огляделся и вижу — во дворе выстроились две длинные шеренги ребят.
