Осип Петрович знал, что нам приходится трудно. Он часто говорил:
— Ребята, всегда помните, что в первую очередь страна всё даёт вам, детям. Детям и фронту. Но всего у нас в обрез. Настанет время, и опять будет изобилие. А пока давайте будем терпеливые, честные и бережливые.
Каждый из нас поочерёдно бывал хлеборезом, делил сахар. И считалось большим позором, если хлеборез не выдержит и отрежет от чужого пайка ломтик или отгрызёт от кусочка сахара.
Так случалось со Славкой. Когда он бывал дежурным и носил больным ребятам в спальни хлеб и сахар, он незаметно откусывал кусочек сахара и отламывал корочку хлеба. Это было нечестно — всем тогда хотелось есть! И притом ещё дежурным полагались хлебные крошки и сахарная пыль из пакета.
Я помню, как было трудно мне.
В Ленинграде до войны я был страшный сластёна. Иногда я менял у Партизана свой хлеб на кусочек сахара. Партизан не любил сладкого и с удовольствием уступал его мне.
Раз Садыков это заметил и запретил меняться.
— А почему нельзя? Мы же честно!
— Доктора говорят, что у человека должно быть всё — и хлеб и сахар. А если ты потакаешь своему вкусу, ты обижаешь организм и можешь заболеть.
Садыков нас не убедил. Мы решили, что ему только семнадцать лет, он не врач. Но Славка всё равно от нас не отставал. Однажды, заметив, что я не съел свою горбушку, он после обеда стал ходить за нами по пятам. И так надоел, что Партизан сказал:
— Уйди, шпион!
— А вы — менялы…
И с тех пор к месту и не к месту стал дразнить нас «менялами». Это обижало нас, нам стало ещё трудней меняться, хотя мне ужасно хотелось сладкого, а Партизан был не прочь съесть лишний кусок хлеба.
Всё это я вспомнил потому, что Славкин характер мог взбесить человека. И, если вовремя не удержаться, наделаешь много глупостей. Так и случилось со мной.
В тот день привели новенького.
Когда утром я вышел во двор, под деревьями на скамейке я увидал мальчика в тёмно-красной девчачьей кофте, рыженького и на вид очень смирного. Обычно новенькие всегда садились на скамейку под деревьями. Наверное, потому, что тут человека меньше было видно. Мы привыкли к этому. Но, когда я увидал рыжего мальчишку на скамейке, мне стало жалко его — я вспомнил свой первый день в детдоме, подошёл к нему:
— Здорово! Откуда?
Мальчик ответил:
— Из Белоруссии…
— Долго ехал?
Подбежал Славка, и мальчик замялся.
— Я немного в Казани пожил. Потом в Свердловске… И в Актюбинске…
— Ага, беспризорничал! Из детдома убегал, — сразу догадался Славка. — Что ж, не нравится в детдоме?
— Не нравится… Воспитатели злые.
— А у нас, думаешь, добрые? — засмеялся Славка. — Злые как черти. А вожатый бешеный. Ко всем пристаёт. Честно тебе говорю.
Славка нарочно стращал новенького или в самом деле так думал, не знаю. А новенький с таким вниманием слушал его, что даже рот раскрыл.
— Юлька! Семёнов! — позвала меня тётя Оля.
— Ты его не слушай, — начал я, — он у нас врун страшный…
— Юлька! — опять позвала тётя Оля. — Кому говорят! У нас сегодня санобработка. Ты дежурный. Иди сюда.
Я побежал к тёте Оле. Новенького я сразу понял. Догадался, что он из породы чересчур чувствительных. Если попадёт такая девчонка в детдом, то она по всякому поводу целую неделю плачет, а девочки её утешают. Ну, а чересчур чувствительные мальчики в детдоме обычно не уживаются и бегут.
Во дворе стояли арбы. Партизан запрягал в них осликов, а ребята таскали из спален матрацы, одеяла и подушки и складывали их на арбы. Это был наш самый нелюбимый — санитарный день, когда мы отправлялись в баню и везли с собой постели и бельё в санобработку. Во время войны всегда начинаются всякие болезни, и, чтобы убить всех микробов, нашу одежду, матрацы и одеяла каждый месяц прогревали в бане едким горячим паром.
Сегодня и был назначен такой канительный, санитарный день.
Тётя Оля заворчала на меня, когда я вошёл в бельевую:
— Пожаловал, господин хороший! Почему сразу не слушаешься? Обязательно нервы надо потрепать старому человеку?
Весело покосилась на меня и сказала:
— Получай обмундирование!
И подала мне новёхонький военный френч защитного цвета, военные бутсы и военную фуражку.
Я ахнул от неожиданности.
— Нравится? А пальто с девчачьими пуговицами тут оставишь. Помнишь, как надулся на меня за него?
Я был так доволен, что засмеялся от радости. Бутсы были жёлтые, блестящие. Таких ни у кого не было. Вот фуражка у Славки такая же, но мой козырёк лучше. Ну, а френч был настоящий фронтовой. Я нарядился и отправился к зеркалу. В бельевой висело большое зеркало.
— Ишь ты, франт, малиновый кант! Прямо к зеркалу! — засмеялась тётя Оля. — Ладно, носи на здоровье. Только, если пятнышко посадишь или клок вырвешь, несдобровать тебе. Всё отберу. Понял?
Я не слушал тётю Олю и вертелся перед зеркалом. Она стала торопить меня.
— Вот тебе узелок. Тут на всех по куску мыла. В санобработке отдай Садковый. Только торопись, а то всю баню задержишь. Теперь снимай френч. В баню пойдёшь во всём старом.
