Я бросил на сундук пальто с девчачьими пуговицами — прощай, любезное! — взял из рук тёти Оли синий узелок с кусочками мыла, прижал к груди новенькие бутсы, надел на голову фуражку.
И во френче, счастливый, выскочил во двор.
Тётя Оля кричала мне вслед свои нотации.
Ослики уже выезжали с матрацами и одеялами из ворот. На последней арбе, высоко на подушках, сидела, как белка в гнезде, Зорька.
— Юлька! — крикнула она. — Садись ко мне! Подвезу.
Но я мчался в спальню.
Спальня была пустая, и я решил примерить бутсы. Они пришлись в самую пору. Тогда я поправил на голове фуражку и зашагал в бутсах по спальне.
«Чем не военный? — думал я. — Встретит кто-нибудь на улице, подумает: это с фронта приехал мальчик. Юный разведчик. Или партизан! Сын полка…»
Я опять прошёлся по спальне из конца в конец. Здорово! Признаюсь, я всегда немного завидовал Ване, его пилотке, даже култышке в марлевой повязке. Я любил примерять его пилотку. Ведь сколько раз прохожие нас останавливали на улице и спрашивали у Партизана:
«Ты, сынок, военный?»
Один раз командир даже отдал ему честь.
Но особенно хорошо, что такой костюм я получил сегодня. Наши детдомовцы собирались нести подарки в подшефный госпиталь. В столярной мы наделали трубок, коробок, а девочки связали шерстяные носки и вышили кисеты. В госпиталь детдомовцы ходили каждый месяц, но я там ни разу не был.
Теперь заявлюсь в полной военной форме.
Я спрятал старую рубашку с молнией под подушку, засунул под кровать рыжие, с ободранными носами ботинки. «Не сниму френча. Пройдусь в нём по городу»…
Тут я вспомнил эту канительную санитарную обработку, схватил узелок с мылом и выскочил из спальни.
Только я вышел из нашего узкого глиняного переулка в соседний, как оттуда потянуло таким душистым сильным запахом, будто весь переулок надушили духами — много флаконов пролили на землю, на заборы.
Это цвели сады. Они зацвели три дня назад. Наши ребята уже бегали смотреть на них и принесли несколько веток с пушистыми розовыми цветами. Я с ними не ходил. И, когда завернул за угол, мне показалось, что я попал в волшебный сад.
Из-за серых глиняных заборов поднимались воздушные розовые облака цветов. На одних деревьях шапки из цветов были густо-розовые, на других чуть желтоватые. А там — почти белые. Это цвели персики, урюк, яблони, так буйно, как в сказочной цветочной стране. Красота какая! «Если бы мама увидала! — подумал я. — Поставить бы такой букет нам в Ленинграде на стол…» В это время по лицу меня ударила ветка и упала на землю. Я поднял её, обернулся и на заборе увидал Славку.
— Эй! — крикнул он. — Моя ветка!
Я бросил ветку. Славка спрыгнул вниз, поднял её, ударил себя веткой, как хлыстом, по ноге и пошёл впереди меня. Обгонять Славку мне не хотелось. Но он сам приостановился и сказал:
— Ишь, нарядился! А всё равно видно, что ты никто. Настоящие партизаны ходят рваные. А ты франт, с иголочки.
Славка мог испортить настроение каждому в одну минуту. Я постарался поскорее запылить новенькие бутсы, а узелок с мылом прижал к груди, чтобы закрыть блестящие пуговицы френча. Неужели и другие скажут: франт? Мы свернули к пустырю. На пустыре росло дерево, круглое, как зелёный шар, с очень толстым коротким стволом и мелкими густыми листиками. Это был знаменитый кокандский карагач. Говорили, что ему чуть ли не тысяча лет.
— Гляди, леденцами торгуют! — сказал Славка. — Старик с лотком стоит. Помчались!
Я увидел за карагачом, у старой мечети, на табурете старого узбека, похожего на мальчика: борода и усы у него уже вылезли от старости. Перед ним на раскладной подставке стоял ящик со стеклянной крышкой. В ящике лежали леденцы на деревянных ножках — зелёные петушки, зайцы, красные верблюды, рыбы. Старика и его ящик хорошо знали наши ребята. Когда родные присылали деньги, детдомовцы сразу бежали сюда покупать сласти. И мне однажды Галя купила у старика жёлтого петуха на деревянной палочке, когда я провожал её из детдома.
Мы постояли немного около старика с ящиком. Но денег у меня не было, и я пошёл дальше. Оглянулся, смотрю — Славка вытащил из кармана жёлтую бумажку — рубль. Он лизнул его зачем-то и на этот лизаный рубль купил у старика леденец.
Мы дошли до моста. Под деревянным мостом с высокими перилами текла быстрая горная речка. Славка кинул за перила свою ветку. Горная река закружила, завертела её и потащила с собой. Славка опёрся о перила и начал, громко причмокивая, сосать леденец на деревянной палочке. «Жадный! — подумал я. — Хоть бы из вежливости кусочек отломил!» Отсюда, с моста, открывался вид на горы. Всю зиму они были дымкой задёрнуты, а сегодня впервые я увидел их.
Горы были серые, с лиловыми снежными ущельями. Я видел, как зелёные долины сбегали вниз. А ближе к городу жёлтая земля была покрыта, как розовыми облаками, цветущими садами.
— Эй, вы! — крикнул сзади сердитый голос. — Мальчишки!
К нам шёл старик и размахивал разорванным рублём.
— Зачем плохой рубль давал? — спросил он сердито.
