У дома стояли большие корзины с помидорами, редиской, луком, кабачками и свёклой.
— Эй, кто тут есть! — крикнул я.
На террасах и в доме никого не было. Я объехал верхом на осле вокруг дома и очень обрадовался, когда увидал на задней террасе Иргашой. Она сидела за столом, считала на счётах и писала в тетради.
— Юлька приехал! — всплеснула она руками. — А Осип Петрович тебя ждал вчера и не дождался. Один вечером уехал в город. И тебе велел в Коканд ехать.
— А зачем? — спросил я. — Не знаешь?
Иргашой пристально посмотрела на меня и сказала неохотно:
— Не знаю. Насчёт ученья что-то. С Рахимом поедешь…
— А ты что делаешь?
— Трудодни считаю. Мы сегодня эшелон овощей в госпиталь опять отправляем. Угадай, сколько раз уже отправляли?
Я слез с ослика, привязал его к дереву.
— Я к вам совсем приехал. Гриша мой в армию уходит. На горе новый техник будет. С ним хочет Партизан остаться.
— Да ну! У нас тоже новости… Славка от рук отбился! Два дня на работу не выходит. У нас жара стоит, надо овощи собирать, а он спрятался в бочажке, в воде по горло сидит. И ему не стыдно!
Я махнул рукой.
— А чей осёл у тебя?
— Гришин. Он его нам отдаёт. Дарит. Правда, хорошенький? Мал, зато сильный — это вьючный осёл.
— Хорош! — сказала Иргашой. — Может, он сегодня в Коканд поедет. Видел, сколько овощей сняли? Все корзины полные. Пожалуй, и твоего запряжём. А ты, Юлька, отправляйся. Рахим тебя с утра ждёт. Сейчас я тебе еды на дорогу дам.
Иргашой пошла к тёте Фене за едой для меня, а я тем временем решил поглядеть на джугаровые заросли. Ландышевые листья стали ещё крупнее, стебли пожелтели, стали бамбуковые. А золотистые метёлки с зёрнами потемнели. Джугара, как кустарник, закрывала поля, на которых работали ребята.
Ко мне подошёл Рахим и заговорил по-узбекски. Я плохо понимал его. Он показал кнутом на арбу, и я догадался, что он торопит меня ехать. Я влез на арбу, а Рахим уселся верхом на лошадь. Иргашой подала мне корзинку с едой.
— Куда мне столько?
— Бери, вам целый день с Рахимом ехать!
Наш фургон был похож на повозку старинного бродячего цирка. Под фанерной крышей лежали кошма и три подушки. Я высунул голову и крикнул Иргашой:
— В международном вагоне еду! В отдельном купе. Мягко!
Иргашой засмеялась. Рахим стегнул лошадь. Мы тронулись. Ехать было хорошо. Душно немного, зато мягко. Рахим то сидел на лошади верхом, то залезал ко мне под навес. Иногда он начинал петь узбекские песни, выкрикивал протяжные гортанные слова. Я тоже подпевал ему.
Почему-то в дороге я решил, что меня переведут в военную школу. В Коканде была военная школа для ребят. Это мне понравилось, я уже размечтался, как буду в военной форме маршировать по улицам, а наши детдомовцы будут показывать: «Вот наш Юлька!»
К вечеру мы приехали в Коканд. Я отвык от города — он показался мне душным и тесным.
На углу нашего переулка Рахим остановил арбу. И переулок стал словно уже и короче. От целого дня езды, от жары и тряски у меня кружилась голова.
На крыльце главного дома меня встретила тётя Оля.
— Вот радость тебе, Семёнов! — сказала она. — Мама твоя приехала. Вчера раз пять за тобой от неё из четвёртого госпиталя приходили.
Я даже не помню, поздоровался ли я с тётей Олей.
Я не спросил у неё, тут ли Осип Петрович и Садыков. Мама здесь… В четвёртом госпитале! Я выскочил из калитки и побежал по улице, не видя ни садов, ни глиняных заборов. Госпиталь был на главной улице, недалеко от больницы, где Галя работала. Это туда ребята носили раненым шкатулки, кисеты и шерстяные носки. Как-то само получилось, что я добежал до тенистого переулка, где находился госпиталь. Всю дорогу я только повторял: «Неужели? Неужели мама здесь?»
Каменная ограда госпиталя тянулась на целый квартал. Вот и железные ворота с надписью: «Посторонним вход воспрещён».
Я постучал. Из ворот высунулась бритая голова.
— Моя мама тут! — сказал я волнуясь. — Нонна Сергеевна Семёнова… Врач. Мы из Ленинграда. Пустите меня!
Человек открыл калитку, посмотрел на меня. И тут только я вспомнил, что я босой, пропылился с дороги. Я снял полотняный картуз, стряхнул его. Человек вынул из ящика, прибитого к стене дома, телефонную трубку и вызвал канцелярию.
— В какой палате лежит врач Семёнова? — спросил он. И, повесив трубку, сказал: — Проходи. В одиннадцатой палате!
Я пошёл вдоль белого дома, мимо пёстрых клумб.
Значит, это правда. Мама здесь, в Коканде! Сейчас я увижу её… Мне казалось, что в Коканде наступил большой праздник, что сейчас заиграет музыка, запоют по радио весёлые, торжественные песни.
Я вошёл в двери госпиталя. Старушка у двери пропустила меня.
