Ксюня тут же вскидывает голову, обиженно надувает щёки, хмурит маленькие бровки.
— Неа! Конесьно! — возмущённо топает ногой. — Сава! Я же магила!
Киваю.
— Я так и думал, — вздыхаю.
Ксюня довольно улыбается, всем видом показывая, какая она молодец. Ну да, ну да, ей-то как раз можно доверять. Ксюня, сейчас крутящая в руках жёлтую детальку, самый надежный товарищ.
Но всё равно — теперь мне точно перекроют доступ к оружию. Никаких «Беретт», никаких «Макаровых» больше…. Внутри закипает досада, и я начинаю быстрее строить стены замка. Башни выше, стены толще, внутренний двор просторнее. А затем, когда всё готово, беру Дена и с прицелом запускаю его в середину башни.
Паук-булыжник радостно лязгает лапами, сметая стены с удовлетворением настоящего разрушителя. Он топчет руины, ползает по ним с победным видом, словно триумфатор. Его день точно удался.
Ну хоть у кого-то.
За обедом мы сидим за столом втроём: я, Ксюня и мама. Стол большой, накрытый чистой скатертью. Мама сегодня строгая, губы сжаты в тонкую линию, взгляд колючий, как иголки. Руки у неё сложены у тарелки, и даже как-то неуютно под её наблюдением. Берет вилку с ножиком механически нарезает кусочек мяса, будто делает хирургический разрез. Да еще поглядывает на меня хмуро.
Ефрем, который обычно топчется рядом, сегодня исчез из дома, словно его и не было. Наверное, зализывает раны где-то в тёмных коридорах, после того как мама устроила ему внушение.
Мы едим, и тишина прямо звенит. Слышно, как Ксюня сопит, пока сосредоточенно режет картошку, с серьезным личиком, не отвлекаясь.
Я выбираю момент. Поворачиваюсь к княгине и как можно невиннее произношу:
— Мам, а можно севодня мне с тобоя в лаболатолию?
Ложка в маминой руке зависает на полпути ко рту. Она поднимает бровь, словно подумала, не ослышалась ли.
— Зачем тебе в лабораторию, Слава? — подозрительно спрашивает. — Там ведь нет пистолетов. И разбивать ничего нельзя.
Ага, не тонкий упрек. Не удержалась-таки. Я мигом вытягиваю морду лица в самое воодушевленное выражение, открываю глаза шире, чтобы выглядеть как лупоглазый малыш, и громко заявляю:
— Алхимия интелесна! Хочу быть умна как мама! Тоже уметь саздавать плеоблазующие зелья!
Это срабатывает мгновенно. В глазах мамы вспыхивает огонёк радости, уголки губ поднимаются. Её взгляд смягчается. Алхимия — её Атрибутика, её работа. И мысль о том, что её сын хочет изучать её сферу, явно княгине Опасновой по душе.
Оказывается, так мало нужно, чтобы поднять родительнице настроение. Просто сказать, что ты готов перенимать её знания.
Но, конечно, у меня двойная цель.
Во-первых, нужно показать маме, что я не просто оружейный маньяк, а разносторонний и перспективный карапуз, впитывающий любые знания, которые можно использовать в будущем. Не хочу, чтобы мама плохо думала обо мне.
Во-вторых, у меня стратегическая цель — попасть в лабораторию и выяснить, какие алхимические штучки можно использовать в грядущей войне с системой «Юных нобилей».
— Хорошо! После обеда зайдем, Слава, — улыбается обрадованная мама.
Обед продолжается уже веселее, и вот на столе появляются лавандовые тортики. Воздух сразу наполняется нежным ароматом, от которого даже слюнки текут. Это просто блаженство! Я ем с полным наслаждением — в прошлой жизни такого точно не пробовал. Может, за десятилетия, что меня не было в этом мире, придумали новые рецепты, и вот этот шедевр — результат этих кулинарных экспериментов.
Но, увы, как бы я его ни смаковал, десерт заканчивается. На тарелке остаётся лишь несколько крошек, а мне хочется ещё.
И тут Ксюня вдруг протягивает мне свою половинку тортика.
— Сава! На, кущай! — заявляет она великодушно, заглядывая мне в глаза.
Я удивлённо поднимаю взгляд, недоверчиво моргаю.
— Дя? Пасиба! — тут же радостно хватаю её десерт. А Ксюня довольно смотрит, как я ем ее тортик.
Мама смотрит на девочку с лёгким изумлением.
— Ксюнь, но ты же любишь тортики.
Ксюня пожимает плечами с улыбкой:
— Девотькам надо фигулу блюсти!
Я с мамой синхронно переглядываемся.
— А кто тебе такое сказал? — осторожно спрашивает мама, удивленно выгибая бровь.
— Катя, — с важным видом сообщает Ксюня.
Мама чуть щурится.
— Ильина Катя? Княжна Ильина?
Ксюня пожимает плечами.
— У нас в глуппе одна Катя, — вставляю я.
— Значит, она, — кивает мама.
Я тут же делаю для себя пару ценных открытий. Во-первых, вот оно что! Катя — княжна Ильина. Это многое объясняет. В садике её явно уважают не просто так. А вот ко мне отношение другое — несмотря на мой титул княжича, персонал вместе с директрисой ведут себя так, будто я не вполне настоящий княжич. Система садика меня не боится. Видимо, дело в том, что мой отец-князь умер, а с ним и влияние семьи сильно убавилось.
Во-вторых, Ксюня явно продолжает общаться с Катей и уже перенимает у неё манеры. Катя, конечно, модная девчонка, светленькая, голубоглазая, всегда с красивыми бантиками, но… чувствуется в ней что-то хищное и змеиное. Стервозинка, как есть. И, похоже, Ксюня начинает этому учиться.
Мама, однако, одобряет выбор подруги Ксюни. Княгиня кивает и с широкой улыбкой говорит:
— Хорошо, что вы подружились.
