Я улыбаюсь, когда мы проходим мимо них. Солнце греет мое лицо, бросая огненный свет вокруг нас. Сегодня достаточно тепло для конца октября, и это делает еще больше замечательным папин-дочкин день. Я обхватываю руками папу.
– Я люблю тебя.
Папины руки сжимают мою талию сильней:
– Я тоже тебя люблю. Всегда.
Что-то есть серьезное и плохое в том, что он хочет мне сказать, и я думаю о маме.
Впереди есть скамейка, где тропинка заворачивает к пруду.
– Давай остановимся здесь.
Мы садимся.
Где-то позади нас, белка шевелит листья. Я поворачиваюсь и смотрю на нее. На самом деле это оказывается две белки, которые бегают друг за другом болтают и борются.
- Великолепно,- говорит папа.
Я поворачиваюсь обратно. Листья деревьев горят золотым, переходящим в алый, а ветки целуют блестящее голубое небо, и все это отражается ниже в пруду.
И тут же меня кусает ветер за спину, внезапный порыв посылает рябь на отражение. Искажая картину великолепия, которого никогда не будет в реальности.
Какова картина моих родителей? Сильно ли сплочена наша семья, как я думала или эта картинка только на поверхности? Я должна спросить его. Прямо сейчас, пока я не потеряла все свои нервы. В общем, я говорю папе, как мы всегда говорим.
– Истина, в конечном счете, восторжествует там, где нет боли, чтобы привести его к свету.
Это его любимая цитата из всех, организации под псевдонимом Честный Билл.
- Джордж Вашингтон,- тихо говорит папа.
А сейчас ветерок колеблет мой голос:
- Я хочу знать правду.
Он вздыхает.
– Мэдди…
Это не самый грациозный шаг, но я ляпаю это все равно:
- Скажи мне прямо в лицо, что ты не встречаешься с другой женщиной.
- Нет, я..., - морщинки уходят с его лица. – … не встречаюсь с другой женщиной. Твоей мамы мне больше, чем достаточно.
Говорил Честный Билл.
- Тогда почему ты не приезжал домой?
- Там было очень много дополнительной работы, я пытался уравновесить мои сенаторские обязанности и подготовка к кампании,- говорит он. – Могло быть хуже. Можно было быть представителем и не делать ничего, кроме агитации.
Что папа любит больше всего в Сенате за шестилетний срок? Просто чем больше агитации, тем больше времени для дел между этим всем. Меньше говори, больше делай.
Мы с папой больше не говорим. Мы больше не гуляем. Мы делаем кое-что получше: мы идем домой, и вместе с мамой делаем лазанью для семейного вечера.
Играем в Тривиал Персьют[55] вокруг стола с Гейбом и его родителями, я борюсь с тем, чтобы не засмеяться вслух, когда Гейб меняет каждый вопрос, который он читает на что-то связанное с фигурным катанием.
Наши родители даже не замечают, они все так широко улыбаются, будто учувствуют в рекламе зубной пасты.
Под столом, нога Гейба находит мою. Я смотрю на своих родителей позади себя, просто не обращая внимания на маневры заигрывания Гейба, как они относятся к адаптированным вопросам Гейба.
Один секрет я вообразила себе, а с другим сейчас все хорошо.
***
На следующее утро я просыпаюсь ко времени катания. У нас нет тренировок по воскресеньям, но я встаю раньше в любом случае, прикидываю, что я удивлю маму с папой, приготовив им завтрак. Я спускаюсь вниз.
Блинчики в форме сердечек, решаю я, принесу им в кровать.
Я останавливаюсь, когда вхожу в гостиную – папа спит на диване.
На цыпочках подхожу к нему. Его левая рука свисает к полу, а одна из биографий ФДР[56] приоткрывает его лицо, все еще сжатая его правой рукой.
Он просто уснул здесь, читая, говорю я себе.
От вида его пижамы, по моему видению проходит рябь. Папа никогда не врал мне, ни разу, в этот раз его разговоры не соответствуют тому, что он делает.
Единственное, что мы делаем с Мэд следующие несколько недель в связи со стремительно приближающимися отборочными – это едим, спим и катаемся.
Я надеялся, что, в конце концов, мы хотя бы сможем побыть вместе в самолете, но наши вылеты на отборочные уже расписаны.
В первом полете, я расплющиваюсь между окном и толстой леди с ужасными газами.
Позади меня сидит женщина с кричащим ребенком. Когда карапуз начинает долбить в мое сиденье, я сдаюсь со своей домашней работой по
Я пытаюсь думать о приятных мгновениях со мной и Мэд вместо всего этого ужаса, и я задумываюсь чтобы уйти к ней. Но, вот в чем загвоздка.
К этому времени, мы приземляемся в Чикаго, и я отчаянно пытаюсь выбраться отсюда.
Я плюхаюсь на место рядом с Мэд, пока мы ждем в зале ожидания наш следующий вылет. Мы еще даже не в Линсинге[57], а она уже волнуется, как снежная буря.
Почему? Ну конечно, это наше первое соревнование в качестве сеньоров, но участвуют только четыре пары. В США всего несколько пар сеньоров, так что если мы даже будем здесь последними, то поедем на национальный чемпионат.
Крис и Кейт юниоры в танцах на льду, они должны быть
Кроме того, Мэд наслаждается соревнованиями. Она никогда не нервничает и не замыкается.
– Эй, ты украла мою подпись,- она смотрит на меня, а я указываю на ее карандаш. – Нервничаешь из-за соревнования?
Мэд перестает стучать ластиком по книжке.