Было что-то искажённое и уродливое в том, что мальчик, не имеющий ничего, но и никому ничего не должный, обладал куда большей порядочностью, тогда как деревенские подстраивали все правила и заповеди под своё удобство и были так довольны при этом своей поганой жизнью и собой, что непристойно было даже глядеть на них. Как они давали друг другу тепло, зубоскаля и гогоча, сплетничая и злословя; и прекрасно чувствуя себя друг с другом, как свиньи в грязи. Знавал художник этих женщин, они бегут к соседке быстрее лани, чтобы поделиться последними гадостями-новостями о других, заносчиво посмеяться над тем, кто не по нраву им уже одним своим существованием, как этот мальчик, который всё их свинское довольство ставит под вопрос. Они самонадеянны. Они жульничают и лгут. Они глупы по сути, но на свой подлый манер расчётливы и хитры. Как может тут выжить ребёнок, как может уцелеть мораль среди этих самодовольных мужчин и злобных женщин? И только этот ребёнок прочно держится правильного пути, остаётся стойким и среди насмешек, остаётся добрым, даже когда водянистые глаза соседки озирают его с осуждением и ненавидят Мартина за то, что он был свидетелем, как она выбивает себе выгоду всегда и всюду, а на людях проповедует самоотречение.
Художник пил шнапс и наговаривал, надиктовывал в горячечный бред Мартина свои счастливые видения, чтобы перебить его горечь. Время от времени он подносил ко рту мальчика черпак воды и рассказывал будущее, часами воодушевлённо говорил, ругался и ярился. А в какой-то момент вскакивал и дописывал свою картину.
Когда Мартин пришёл в себя, в помещение церкви уже просачивался сумеречный свет. Над ним простирался церковный свод из чёрного базальта. Петух, как всегда, неотлучно находился при нём. Художника он обнаружил храпящим на подстилке.
Мартин поднялся со скамьи. Ноги плохо его держали. Он медленно приблизился к алтарной росписи. Подмостки ещё скрывали некоторые части картины, но уже можно было догадаться о её великолепии. Небо с золотыми облаками, а под ним Голгофа. Разбойники на крестах отодвинуты на задний план, а впереди – юный Иисус.
Мартин разбудил художника.
– Теперь ты уйдёшь? – спросил он его.
Художник приподнялся на локтях и обрадовался, что, кажется, выходил мальчика из болезни и смерти. Правда, у самого эта проклятая головная боль. Он кивнул.
– Тогда возьмёшь меня с собой? – спросил Мартин.
Художник снова кивнул. Разумеется, он возьмёт его с собой.
И он быстро встал на ноги, но это была ошибка. Потому что вчерашний шнапс устремился на волю. Ничего, сейчас ему станет лучше.
Он ловко и быстро собирает свои пожитки в торбу, но где ему тягаться с Мартином по быстроте: тому и собирать-то нечего, петух всегда при нём, а вся его одежда у него на теле.
Ещё оставались строительные леса. Художник проворно взобрался на них, подтянувшись на руках, подмостки пошатывались под его тяжестью. Разбирать их надо было быстро, потому что они были лишь до тех пор устойчивы, пока все доски подпирали друг друга. Как только убрана одна, остальные тоже готовы рассыпаться, и художник должен был спрыгнуть раньше, чем они обрушатся. Не обошлось без проклятий, но вот наконец алтарная роспись была вся на виду. Художник пинками отбросил в сторону последние опоры и опрокинул стол. Быстро собрал краски и закинул на плечо свою походную складную скамеечку. Взглядом приказал Мартину следовать за ним. Они распахнули дверь и оставили её открытой. Деревня покоилась в тишине. Неужто они всё ещё спали? Мартин не хотел прощаться с ними. Но Франциску он бы с удовольствием увидел ещё раз. И Мартин сказал:
– Франци.
Очень тихо. Художник приостановился.
– Ничего не выйдет, – сказал он. И утешительно заверил: – Но она поймёт.
Мартин кивнул.
– Я её заберу, – сказал он. – Вернусь потом и заберу её.
Художник пожал плечами и не сказал ему, что он никогда не вернётся. Не стал говорить и того, что Франци всё равно скоро выйдет замуж, забеременеет, а в следующие годы будет уже без зубов.
Он шёл вперёд широкими шагами, и Мартин, обессиленный лихорадкой, спотыкался и едва поспевал за ним. Шаг за шагом он отдалялся от того места, которое его родные никогда не покидали. Из поколения в поколение оставались здесь, а он теперь уходит, последний из своего рода, и пусть завтра хоть чума унесёт всех деревенских или хоть все они взаимно поубивают друг друга, он будет уже далеко. Но они его не забудут.
Можно было бы подумать, что деревенские испытают облегчение оттого, что мальчик с пернатым чёртом наконец-то скрылся с глаз и теперь они все обретут покой. Но всё обернулось по-другому. Когда деревенские увидели церковь с открытой дверью, они поначалу робели туда войти. Но потом всё же вошли – и замерли от удивления. Алтарная роспись была готова, а ведь они так долго её ждали.
Полоска света падала через окно церкви и касалась картины в том самом месте, где Иисус висел на кресте, в мучениях вскинув голову к небу. Эту игру света художник, разумеется, не раз наблюдал в погожие дни и соответственно расположил изображение Иисуса на алтарной стене.
