Тут если день прожил, то уже и рад. Ни у кого здесь нет такой силы, как у этого мальчика. Маленькие не делают пакостей. И Мартин всё дивился на пришлого мальчика. Полного такой устрашающей живости.
Мартин задумался: может, в других местах где-то есть другие люди, похожие на этого мальчика, и не увидит ли он однажды те места, где есть жизнь, потому что здесь-то, в деревне, как ему казалось, была одна только смерть.
Деревня маленькая, и теперь Мартин куда ни шёл, везде натыкался на этого чужого мальчика, как будто тот его подстерегал; как будто им суждено было встретиться, следуя тем самым какому-то древнему закону.
У колодца этот балаганный мальчик бросил в воду ядовитые ягоды, выстрелил из рогатки в петуха и попал ему в шею. Петух свалился с плеча Мартина, а мальчишка засмеялся.
Дороги так развезло, что башмаки увязали в грязи, увязнувший падал на четвереньки, теряя равновесие, а с ним и всякое мужество.
Однажды утром вол увяз в грязи по брюхо и не смог выбраться. Время от времени кто-нибудь из детей, проходя мимо, кормил вола пучком сена.
Мартин тонул в грязи лишь по щиколотку, потому что он мало весил. Вот уже несколько дней на его одежде не было сухого клочка. Петух болел, и Мартин носил его под рубашкой.
И тут он снова встретил чужого мальчика. Тот сидел на каменной ограде и с отвращением смотрел на грязь. Завидев Мартина, он крикнул приказным тоном:
– Эй, ты! Поди сюда!
Мартину не хотелось, но он подошёл ближе.
– Перенеси меня! – потребовал мальчик.
– Это почему? – спросил Мартин.
– А то я промочу ноги, – объяснил тот.
Мартин сильно удивился, что у кого-то вообще есть выбор – промочить ноги или нет. Мартину даже в голову не пришло, что у него тоже есть возможность отказать мальчику. И он повернулся к нему спиной, подставив плечи, чтобы перенести его. Мальчик спрыгнул ему на закорки и крепко вцепился в него. Мартин пошатнулся: мальчишка был куда тяжелее, чем казался с виду; или это Мартин оказался слабее, чем ожидал от себя. Мальчишка вцепился в него железной хваткой. Мартин застонал. Неужто он водрузил себе на спину самого чёрта? А люди-то всегда считали нечистой силой его петуха – и только потому, что с виду был чёрный. А этот чужой мальчик ведь не иначе как ангел, потому что ангельского вида и поёт ангельским голосом.
Не впервые Мартин озадачился вопросом, откуда людям знать, как выглядят ангелы и какими голосами они поют. И однажды спросил об этом художника.
– Парень, – сказал художник. – За такие вопросы ты можешь угодить на костёр.
– Но ведь если ангелы – образы, сотканные из света, то они Божьи творения и являют собой только любовь? – допытывался Мартин, уверенный, что художнику можно задавать такие вопросы. Он вообще был единственным, с кем Мартин мог говорить.
– Это образ любви. А разве у тебя нет своего образа любви?
Мартин не понял.
– Мать, например? – подсказал художник. Мальчик не выказал никакой реакции. – Братья-сёстры?
Но воспоминания о братьях и сёстрах он затаил глубоко в себе, спрятал под замок, чтобы невзначай не вспомнить о топоре, который отец всаживал в малышей.
Художник жевал кусок хлеба, пока Мартин искал в своих мыслях какой-нибудь ангельский образ.
– Франци, – тихо сказал он наконец.
Художник улыбнулся, взял лоскут старого холста и несколькими штрихами изобразил на нём сияющие черты лица Мартина. Этот лоскут он ещё долго будет носить при себе. Даже тогда, когда перестанет странствовать вместе с Мартином. Даже тогда он, глядя на эту холстинку, будет думать, что это его лучший рисунок и что никогда ни раньше, ни потом перед ним не стояло дитя человеческое в такой чистоте и непорочности. И он носил его в карманах своих дырявых штанов, пока его самого не унесла чума и пока он не разложился вместе с другими. Разложился и кусок холста, личинки высосали его нити и превратились после этого в такой вид бабочек, какого доселе никто не видел и какой после них уже не повторился. И когда спустя многие годы в картинной галерее была выставлена картина художника, изображающая мальчика с его петухом, всего в нескольких метрах от этой картины, в историческом музее на витрине с бабочками была пришпилена рядом с такими же мёртвыми сородичами по виду такая вот бабочка, отведавшая искусства, вскормленная им и знавшая про мальчика.
– Да, – согласился художник, даже не предвидевший всё это, иначе бы он давно бросил это занятие, непосильное человеку. – Франци хороша. Отныне все твои ангелы будут походить на Франци.
Такой ответ не устроил Мартина. Но ему нравилось, что художник придал Матери Божьей на алтарной росписи черты лица Франци. Чёткий подбородок, вздёрнутый нос и полные губы. Мартин сказал, что такие черты не подходят для Девы Марии. Но художник засмеялся и ответил, что эта деревня не заслуживает ничего другого; пусть им останется алтарная роспись, которая будет бесить их до конца дней.
– За что им такое? – спросил Мартин.
– За тебя, – сказал художник. Его собственные ангелы давно уже все носили черты лица Мартина.
