Корпус «Тома Сойера» уже становился грудой тлеющих деревянных огрызков. И настроение менялось. Мысли теперь обращались к повседневным заботам, к предстоящим парусным гонкам, к необходимости заново проверять оснастку. Первые две недели парусной практики были с капризными ветрами, потрепало немало…
Каперанг Соломин расстегнул синюю куртку с черными погонами, снял мятую белую фуражку, блеснула легкая проседь. Он потер лоб, глянул на Корнеича.
— Даня, отойдем давай, надо поговорить. Есть у меня тут некоторые сомнения.
Корнеич сразу учуял тревогу.
— Пошли в рубку, Дима…
Он повернулся, сделал шаг, остановился. Охнул:
— Господи, Рыжик…
Рыжик шагал от железных, украшенных приваренными к столбам якорями, ворот базы. Он был не в форме, а такой же, каким Словко увидел его впервые, в сентябре. Тот же длинный рыжий свитер и мятые парусиновые штаны. Только на ногах не сапожки, а разбитые кроссовки. Ноги — это сразу видно — в густых комариных укусах, а в ершистых волосах мелкий травяной мусор.
Сперва Рыжик шел, чуть прихрамывая, потом побежал и уткнулся лицом в штурманскую куртку Корнеича. Всхлипнул.
Корнеич отступил к лежавшему у воды бетонному блоку, потянул Рыжика за собой. Сел. Взял Рыжика за локти.
— Сбежал?
Тот всхлипнул снова и кивнул. Его и Корнеича обступали ребята. Молча.
Умнее всех поступил командир барабанщиков Игорь Нессонов. Он сказал своей команде:
— Рыжик вернулся. Принесите его барабан.
Рыжик глянул на него, на Корнеича. Ладонью мазнул по щекам, шепотом спросил:
— Значит, меня еще не исключили?
— Рыжик, ты спятил? — осторожно сказал Корнеич.
— Но ты же сам тогда сказал… маме…
— Боже мой, но это же я
Мама Рыжика не поддалась убеждениям. Даже когда Корнеич сообщил ей, что всех, кто не прошел программу летней практики, отчисляют из флотилии.
— Как это отчисляют! — вознегодовала мама. — Мне разрешил Феликс Борисович! И Аида Матвеевна. Они…
— Феликс Борисович отвечает за административные и финансовые дела, — перебил ее Корнеич. — А его супруга за программу по психологии. За все, что связанно с парусными делами, отвечаем я и Даниил Валерьевич Рафалов, — Корнеич посмотрел на Кинтеля.
Разговор шел в штабе флотилии на Профсоюзной. Здесь, кроме Корнеича, Кинтеля, Рыжика и его мамы были несколько ребят (в том числе и Словко). И Аида была. Она в разговор не вмешивалась — сказала уже свое слово.
— В конце концов, разве я не имею права на личную жизнь? — с накалом возгласила мама Рыжика. — В кои-то веки…
Три месяца назад она вышла замуж за сотрудника компьютерной фирмы «Кольцо Нибелунгов». Казалось, что нормальный мужик. Как-то зашел в отряд, обещал даже помочь с цветным принтером. Но теперь случилось так, что у него и у жены в июле отпуск, путевка в сочинский пансионат, куда якобы нельзя с детьми. И решили молодожены, что пускай «дети» проведут три недели в лагере «Солнечная Радость». А эти три недели в «Эспаде» — самое важное время! Стажировка новых рулевых, зачеты, гонки на первенство флотилии, потом выезд в свой летний лагерь, где собираются отряды из нескольких городов!
И все это теперь — без Рыжика!
Каждый понимал, какое горе застряло твердым колючим комом у него в груди.
Все, кроме мамы:
— С кем я его здесь оставлю? С бабкой? Ей самой нужна нянька, пришлось нанимать женщину-соседку. Но возиться еще и с ребенком она не станет!
«Ребенок» стоял тут же, с закушенной губой. Главная задача его была — не разреветься. Он уже делал это дома и теперь знал: нет смысла.
— Роза Станиславовна, он может пожить у любого из ребят, — сказал Корнеич.
— А я! — чуть ли не с подвыванием возгласила та. — Я-то как буду
— А здесь, что ли, не будет? — не выдержал Словко. — У нас в тыщу раз безопаснее!
— Да, я вижу! — метнула Роза Станиславовна блестящий гневными слезинками взгляд. — Два раза опрокидывался на яхте!
— И ничего, живой, — вставил Кинтель.
— Я хочу, чтобы он
Рыжик вырвал руку, шагнул к Словко (тот стоял ближе всех), попросил шепотом:
— Колесо иногда подкручивайте, ладно? — И, съежив плечи, быстро пошел к двери. Мама — следом, застучала каблучками. У Словко аж колючки заскреблись в гортани.
Корнеич повернулся к Аиде. Та — грузная и с растрепанной как всегда прической — молча возвышалась на фоне плаката с барком «Крузенштерн».
— Ну? Можете быть с Феликсом довольны, сделали свое черное дело, — выговорил Корнеич и скривился так же, как в минуты, когда болела под протезом нога.
— А разве не надо входить в положение людей, у которых только налаживается семейная жизнь? — голосом завуча-методиста произнесла Аида Матвеевна.
