Дядя шевельнулся, и в этом движении ощутилось нечто строевое.
— Подполковник Смолянцев. Виктор Максимович.
Корнеич наклонил голову:
— Командир парусной флотилии «Эспада» Вострецов…
— Я смотрю, у вас тут целая морская держава, — сказал подполковник Смолянцев доброжелательно.
— Держава не держава, но кое-что есть… Спасибо вам за нашего барабанщика. — Корнеич левой рукой прижал к себе Рыжика, а правую протянул Виктору Максимовичу. Подполковник и старший флагман обменялись несколько торжественным рукопожатием.
— По правде говоря, ваш барабанщик сперва поставил меня в затруднительное положение, — добродушно сообщил подполковник. — Он с истинно офицерской прямотой проинформировал меня, что покинул лагерь без санкции начальства. С точки зрения логики и законности я должен был бы его доставить обратно, в заботливые объятия воспитателей. Но он заверил меня, что спешит к очень хорошим друзьям, которые справедливо решат, что с ним делать.
— Уже решили, — сказал Корнеич и потормошил на Рыжике ершики искрящихся волос. — В лагерь мы его в любом случае больше не отдадим. У нас есть правило: не делать дважды одну и ту же глупость… — (Рыжик благодарно шевельнулся.)
— Весьма отрадно. Значит, я могу быть спокоен за своего… попутчика?
— Стопроцентно… На всякий случай вот вам мои данные… — Корнеич из нагрудного кармана штурманки извлек визитную карточку.
— Благодарю. Тогда и я… — И подполковник полез в карман своих штатских джинсов…
Подбежала Ольга с брезентовой сумкой, ухватила Рыжика:
— Ну-ка, пошли… «пища кровососущих»…
И все, кроме Корнеича, двинулись за ними, к эллингу. Рыжик интересовал друзей больше подполковника в штатском. Ольга велела Рыжику:
— Садись… Мцыри.
Рыжик не знал, наверно, кто такой Мцыри, но послушно сел в тени эллинга на вкопанную скамейку. Ольга стала деловитой и строгой. Выдавила из тюбика на ладонь пахучую гусеницу, растерла в ладонях, растянула на Рыжике оранжевый ворот и принялась натирать ему шею, щеки, уши. Потом велела оказавшимся рядом Словко и Владику Казанцеву держать «обглоданного беглеца» за щиколотки — «чтобы конечности были прямые». И начала втирать мазь в коричневые изжаленные ноги, по всей длине. Рыжик заерзал:
— Щекотно…
— Терпи. А то скоро изведешься. Сейчас-то еще ничего, а к вечеру знаешь какая чесотка начнется… Не мог, что ли, одеться как следует, когда удирал?
Рыжик печально засопел.
— Джинсы в чемодане, а он на складе… Я натерся кремом «Тайга», он сперва помогал, а потом перестал…
— «Тайга» это муть на простокваше, — сказал Владик Казанцев. — Лучше всего «Антижало», помогает от любых кусачих тварей.
Кто-то среди окружавших возразил, что «Антижалом» только уключины смазывать, а вот есть жидкость, которая… Ну и так далее. Тут же разгорелся спор, какое средство самое надежное для защиты от комаров, мошки и оводов. Махали в воздухе руками и ногами, показывая, что на них вовсе нет следов от укусов. Только Рыжик сидел теперь не двигаясь и непонятно смотрел перед собой. Словко ладонями ощущал, как в тонкой щиколотке Рыжика твердым шариком колотится тревожный пульс.
Потом они с Рыжиком встретились глазами. И в глазах барабанщика было: «Теперь-то все хорошо, да… Но что будет дальше?»
«И дальше будет хорошо. Не бойся», — сказал ему Словко. Тоже глазами. Рыжик опустил веки, будто спрятал недоверчивость.
Словко и Рыжик не были друзьями. Да, в сентябре Словко с ребятами помог Рыжику управиться с колесом, затем они позвали мальчишку в отряд. Ну а дальше началась у каждого отдельная жизнь. Целый год учились в разные смены. В отряде встречались только по выходным и в каникулы, на общих сборах. Конечно, радовались друг другу, хлопали ладонью о ладонь в рукопожатиях, Словко порой спрашивал: «Как колесо?» Рыжик смущенно говорил, что «вертится»…
Словко не столько видел сам, сколько узнавал со стороны, что Рыжик всей душой — преданно и стремительно — врастает в жизнь «Эспады». В сентябре он успел обрести кой-какой опыт хождения на яхтах, научился управляться со стакель-шкотами. Осенью и зимой быстрее других новичков одолел морскую программу первого года и сдал зачеты на звание яхтенного матроса (а ведь, казалось бы, малыш еще, третьеклассник). Уже в ноябре ему закрыли кандидатский стаж. С нового года барабанщики начали учить его своему мастерству («наш человек»), а на сборе в честь Весеннего равноденствия повзрослевший Юрик Сазонов передал Рыжику Кандаурову свой барабан. И вскоре Сережка Гольденбаум (человек, стремившийся к постоянной справедливости) заявил, что пусть ведущим барабанщиком будет не он, а Рыжик.
— Потому что у него получается лучше!
Чтобы не обижать Сережку, решили: пусть будут оба, по очереди. И с той поры на линейках («через раз») Рыжик выводил в «каминный» зал и вел вдоль строя знаменную группу…
В общем, все складывалось хорошо. Только близко они со Словко не подружились (да и не так-то это просто, все же разница в три года). Было обычное отрядное товарищество. А близкого друга найти нелегко. Такого, как Олежка Тюменцев, Жек, год назад уехавший с родителями в Калининград. Как прощались, лучше не вспоминать…
