— На свете много чего «лучшего», чем самодельное, — пытался внушить ей Корнеич. — Но, когда ребята шьют сами, они постигают
Споря насчет Аллочки, Корнеич вспомнил эту давнюю свою речь и почти дословно повторил ее. Аида с достоинством удалилась и… назначала Аллочку Смугину инструктором пресс-центра для работы в летнем лагере.
— Ну, вот пусть и пишет, что надо, — подвел сейчас итог Словко. — А ты, Игорек, жми продолжение в полном объеме… Я только не понял, где там песенки-то нужны?
— Да где-нибудь в самом начале! Когда ребята собираются, — взбодрился Игорь, почуяв Словкину поддержку.
— Щас… Вот…
почти без запинки выдал Словко. — Ну… это пока вроде черновика, потом я пошлифую…
— Блеск! — восхитился Игорь, для которого рифмотворчество казалось волшебством.
— Маленький Фонарщик — это вроде как наш бронзовый мальчик? — тихо спросил сверху Рыжик.
— Ну, конечно, — охотно признался Игорь. — Там всего много «как у нас». Даже Кро-Кро — это вроде как мы с Ксюхой в раннем детстве. Только по правде она была вредная, не то, что Крошка… Ай! Ну и локоть, как деревяшка…
Мама Нессонова приоткрыла (уже не первый раз) дверь и сообщила, что «на дворе» первый час ночи. Не пора ли кончать затянувшиеся литературные чтения?
— Рыжик-то совсем замотанный, давно спать пора.
— Не, я еще не совсем… — тихонько откликнулся Рыжик.
— Все равно пора. Ксения, ну-ка на диван…
Ксеня послушалась.
Когда она ушла, Словко шепотом спросил Игоря:
— А когда доскажешь эту историю?
— Вот как соберемся в следующий раз… Ну, давайте спать.
Спать так спать… Но Словко вдруг ощутил, что от балконной двери слишком тянет холодком. Он забрался в спальник, задернул молнию «до пупа» и закрыл глаза. И уже начал дремать, как вдруг — будто толчок. Словко очнулся, прислушался. Игорь ровно дышал, небось, уже видел сон про свои планеты. А наверху…
Словко бесшумно отдернул молнию. Тихо вылез, встал. Положил подбородок на край верхней койки. Шепнул:
— Рыжик, ты чего?
— Я… ничего… — сказал Рыжик тоже шепотом.
— Ты всхлипываешь…
— Я не всхлипываю… Я пыхтю…
Словко протянул руку. Ладонью нащупал ершистые волосы, потом щеку. Щека была мокрая.
— Рыжик, не надо… Ну, понятно, столько всего было… Но ведь прошло уже… И мама скоро вернется. Это сперва кажется, что долго ждать, а потом не успеешь оглянуться…
Рыжик всхлипнул уже не таясь.
— Мы же все с тобой… — прошептал Словко. — Ты у нас такой… такой наш барабанщик. Не плачь…
В сумерках можно говорить слова, какие трудно сказать днем. Тем более, когда печаль маленького барабанщика вдруг цапнула тебя за душу, как своя.
— Рыжик… Хочешь, принесу завтра «Принца и нищего»? Ты как-то спрашивал, а я забыл…
— Ага… хочу… Словко… а ты можешь взять меня в свой экипаж? Ну, не сейчас, а когда будет место?
— Конечно, — сразу сказал Словко, хотя за секунду до этого не думал ни о чем таком. — Конечно, возьму. Вот Игорь и Ксеня уйдут в командиры, и сразу… Будете вместе с Сережкой.
— А это ничего, что я легкий?
— Сбалансируем… Матвея Рязанцева возьмем, он увесистый…
— Тогда хорошо…
— Да. А ты больше… не пыхти, ладно?
— Ладно… — выдохнул Рыжик.
— Ну, спи..
— Ага…
Словко нащупал Рыжкину руку, сжал тихонько ладонь, ощутил ответное слабое пожатие мокрых пальцев. Шагнул назад, забрался в спальник. Прислушался. Дыхания Рыжика не было слышно, однако и всхлипов — тоже. «Как он там в лесу один-то, бедняга, пробирался…» — подумал Словко. И стало казаться, будто он — Рыжик. А лес не простой. Он из корабельных мачт разной толщины. Между мачтами — непроходимая чаща запутанного такелажа. Хорошо хотя бы, что сквозь нее светит негаснущий фонарик…
