Много терпения не понадобилось. Оказалось, что вода очень теплая. Ветер, дувший почти навстречу, тоже был теплый. Приносил запахи песчаных отмелей и ласковых луговых трав. Правда, при этом не очень ласково давил на парусину.
— Матвей, давай на борт, — сказал Словко. — откренивай помалу…
Рыжик и Сережка — те сами, без команды перебрались на узкую палубу наветренного борта, зацепились ногами за страховочные ремни. Да и Словко на корме передвинулся левее…
Теперь все шло как надо. Нужный курс, нужный ветер, нужное настроение! «Зюйд» не то что бежал — мчался!.. Может, если смотреть со стороны, то не очень уж мчался, но здесь, при взлетах встречных гребней, казалось, что скорость, как у клипера. Его корпус то взлетал, то пробивал каскады брызг, будто фанерный ящик на буксире у быстрого катера…
Жаль только, что не было равного соперника, с которым хорошо бы сравнить себя. Второму кечу не успели отремонтировать пробитое днище, потому что постоянного рулевого на «Норде» не было, лишь сменные командиры из приходивших в гости ветеранов. Недавно самый старший из капитанов (то есть уже флаг-капитан), Равиль Сегаев, уступил своего «Тома Кенти» Игорю Нессонову и сказал, что возьмет беспризорного «Нордика» под свою опеку. И даже набрал экипаж из добровольцев. Но во время гонок было не до ремонта (поэтому и вышло, что одиннадцатый экипаж — резервный).
Так вот и получилось, что среди стартовавших «марктвенов» с двумя парусами оказался одно судно двухмачтовое судно, несущее четыре паруса.
«А ведь можно поставить пятый!» — сообразил Словко.
У него не было в этом деле большого опыта, на кечах он ходил редко, да и матросов сейчас оказалось меньше нормы. Но азарт гонок добавлял сил. Тем более, что чуть позади неотрывно шел на «Барабанщике» Кирилл Инаков. Не догонял, но и никак не отставал! Красный корпус «Барабанщика» выпрыгивал на волны, как морковка, которую дергали за нитку.
Словко задал бизань-шкот на утку. Сдвинулся еще левее, открутил барашки на крышке ахтерпика. «А там ли апсель?» Ура, вспомогательный парус был на месте! Словко выбросил белый сверток в кокпит, приладил крышку на место (а то зальет, чего доброго!).
— Матвей, дай гика-шкот. Разверни апсель, будем ставить… Ребята, откренивайте пока изо всех сил! — (Те рады стараться.)
На лице Матвея мелькнуло сомнение («А вот как булькнемся…»), но сделал он все правильно. Освободил на парусе углы, галсовый зацепил за гак на задней стороне швертового колодца, к фаловому протянул от бизани капроновый трос…
— Словко, а тут кренгельс порван!
— Тысяча дохлых медуз!.. — Словко оглянулся на Инакова. Тот, на «Барабанщике», прыгал по гребням в пяти метрах за кормой. Именно он, Кирилл, был постоянным командиром «Зюйда», и Словко крикнул ему с немалой язвительностью:
— У вас, капитан, фаловый кренгельс на апселе оборван! Это свинство!
Кирилл не стал оправдываться:
— Матросам головы оторву!.. Словко, извини!
Словко сразу отмяк:
— Да ладно, не отрывай!.. — А Матвею велел: — На углу завяжи парусину кукишем. Вокруг него фалом сделай два шлага, потом прямой узел. И поднимай…
Матвей, он хотя порой и увалень, но дело знает. И понимает все с двух слов. Завязал как надо. Заранее задал на бортовой переборке апсель-шкот, потянул фал. Блестящий белый треугольник затрепетал и упруго встал между грот-мачтой и бизанью. Летящие брызги обрадованно забарабанили по тугому лавсану.
Кинтель, близко подошедший на своей моторке, снял всю операцию с апселем видеокамерой.
— Отлично! — Словко вернул Матвею гика-шкот и опять оглянулся на Кирилла. Тот показал большой палец и скомандовал экипажу поворот. Он, Инаков, лучше всех знал свойства своего «Зюйда» и понимал: когда тот под апселем да с легоньким экипажем, состязаться с ним бесполезно.
А Словко решил не делать лишних поворотов. Если так отлично стоят паруса, лучше не мудрить…
— Куда этого героя понесло? — сказал каперанг Соломин, глядя в бинокль. — Он что, собрался на другой берег?
— Это Словко, — отозвался Корнеич. — На той посудине, да еще с апселем, идти в лавировку дело хлопотное. Вот и решил, наверно, добраться до поворотного буя всего двумя галсами… — Он смотрел в укрепленную на треноге трубу.
Оба они стояли в рубке, наблюдали за гонкой сквозь широкие окна с поднятыми стеклами. Впереди, за полутора милями синей воды тянулся другой берег. На нем справа — прокатный цех завода «Металлист», левее — дачные коттеджи, бегущая за тополями электричка и совсем далекие, похожие на белые утесы корпуса поселка Сортировка. А над всем этим пейзажем — кучевые желтоватые облака…
Зыбь на воде казалась в поле оптических приборов неподвижной. Почти неподвижными (если не приглядываться) выглядели и яхты. Лишь искрящаяся пена отлетала от бортов да трепетали на задних шкаторинах треугольных гротов пестрые флюгарки…
В рубке был еще и начальник водной станции Степан Геннадьевич Поморцев. Этакий боцманского вида мужчина в тельняшке, с усами и в парусиновой чеплашке на обширной лысине. Он смотрел на воду без всякой оптики, а больше поглядывал на барометр.
