Но Пэм увлекло прочь от мишурной роскоши званого ужина; в комнате появился мрачный призрак Зака, не замеченный никем, кроме нее. Ах, Зак, худой и темноглазый, каким же милым и несчастным ребенком он был! И она, его
У Пэм забрали салатную тарелку и поставили перед ней грибное ризотто.
– Спасибо, – сказала она, потому что всегда благодарила официантов.
Много лет назад, делая первые шаги в новой жизни после замужества, Пэм как-то пришла на званый ужин вроде этого и пожала руку мужчине, открывшему ей дверь. «Здравствуйте, я Пэм Карлсон», – представилась она, а он с несколько шокированным видом спросил, может ли забрать у нее пальто. Дженис потом объяснила, что это был дворецкий. Пэм рассказала об этом Бобби, и он так мило пожал плечами с невозмутимым видом.
– Я сейчас читаю удивительную книгу, ее написала сомалийка, – сказал кто-то из соседей за столом.
– Ой, какую? – спросила Пэм. – Я бы тоже почитала.
Звук собственного голоса помогал отогнать призрак Зака. Но слишком поздно, ее уже охватила грусть. Пэм накрыла рукой бокал, чтобы официант не подливал больше вина. Ее прежняя жизнь, двадцать лет с Бёрджессами, разве можно ожидать, что эти годы просто исчезнут? (А она-то надеялась…) Пэм грустила не о Заке – о Бобе, о его добром, открытом лице, голубых глазах с расходящимися от них глубокими морщинками от улыбки. Ее дом вечно будет там, где Боб, и как же ужасно, что она этого не знала! Пэм не повернула головы к своему нынешнему мужу; не имело значения, посмотрит она на него или нет, в такие моменты он был для нее таким же чужим, как и прочие люди в комнате, – ненастоящие, они почти ничего не значили, а Пэм как магнитом влекло к возникшим перед ней фигурам Зака, и Боба, и Джима, и Хелен, и всех остальных. Бёрджессы, вся их семья! Она вспомнила маленького Зака в Стербридж-Виллидж: двоюродные сестры и брат звали его и туда и сюда, а у бедного темноволосого малыша на лице было написано, что он просто не знает, как нужно играть и веселиться. Пэм тогда подумала – может, у него аутизм? Хотя родители явно успели проверить его на все что можно. В тот день в Стербридже она уже знала, что уйдет от Боба, а он еще ничего не подозревал и держал ее за руку, когда вел детей в кафе, и от воспоминаний об этом у Пэм разрывалось сердце…
Она повернула голову. За дальним концом стола мужчина, который пренебрежительно отзывался об угрозе терроризма, говорил:
– Я не буду голосовать за женщину, баллотирующуюся на пост президента. Страна к этому не готова, и я к этому не готов.
Южанка в наглухо застегнутой рубашке, вдруг побагровев, выпалила со своим тягучим акцентом:
– В таком случае, не пойти ли вам нахер?! Не пойти ли вам нахер?!
Она с грохотом бросила вилку на тарелку, и в комнате воцарилась невероятная тишина.
В такси Пэм хохотала:
– Ну правда, весело? – Она собиралась прямо с утра позвонить Дженис и поделиться с ней этой историей. – Ее муж, наверное, чуть сквозь землю не провалился. Хотя какая разница? Она молодец! – Пэм захлопала в ладоши и добавила: – Слушай, а ведь Боб в этот раз не приезжал к нам на Рождество. Интересно, почему?
Впрочем, грусти она больше не чувствовала. Груз печали, навалившийся на нее за столом, тоска по Бёрджессам, воспоминания о прошлой жизни как о чем-то навсегда утраченном – все это отпустило, словно спазм в животе, и прекращение боли было восхитительно. Пэм смотрела в окно и держала супруга за руку.
В обеденное время в деловом центре Нью-Йорка многолюдно. Толпы идут по тротуарам, переходят дорогу на запруженных перекрестках. Многие спешат в ресторан – возможно, на деловую встречу. В этот день суеты было еще больше обычного – утром крупнейший банк мира объявил о первых потерях по ипотечным кредитам, превышающих десять миллиардов долларов, и никто не знал, что за этим последует. Конечно, блогеры уже предрекали, что к концу года некоторым придется ночевать в машинах.
