Дороти Энглин не волновалась о крыше над головой. Денег у нее было столько, что даже потеряй она две трети, ее жизнь ничуть не изменилась бы. Она сидела в модном кафе на Пятьдесят седьмой улице недалеко от Шестой авеню с приятельницей, с которой познакомилась на благотворительном мероприятии в поддержку детского творчества, и думала, как обычно, о дочери, а вовсе не о программе и не о финансовой ситуации в стране. Приятельница говорила, а Дороти рассеянно кивала, делая вид, что слушает, и тут вдруг заметила за одним из столиков Джима Бёрджесса с новой ассистенткой. Дороти не подала виду, но стала внимательно наблюдать за ними. Девушку она узнала – как-то перекинулась с ней парой слов, заглянув к мужу в офис. У девушки были длинные волосы, узкая талия, и Дороти она в тот раз показалась застенчивой. Они с Джимом сидели в самом дальнем углу и, видимо, не замечали, что Дороти на них смотрит. Девушка закрылась большой полотняной салфеткой – похоже, пряча улыбку. Рядом со столиком в ведре со льдом стояла бутылка вина.
Джим подался вперед, потом откинулся на спинку стула, скрестив руки и склонив голову, будто ожидая ответа. Снова салфетка у лица. Ну прямо павлины, распускающие перья. Или собаки, обнюхивающие друг друга под хвостом. (Хелен, Хелен, Хелен, думала Дороти. Бедная дура Хелен. Впрочем, это были лишь слова, пронесшиеся в сознании, на самом деле никакой жалости она не испытывала.) Пара встала, собираясь уходить. Джим слегка прикоснулся к спине девушки, направляя к двери. Дороти поспешила раскрыть меню у себя перед носом, а когда выглянула из-за него, Джим с ассистенткой уже шли по улице за окном, смеясь как ни в чем не бывало. Они явно ее не заметили.
Классика. Он ей в отцы годится.
Вот что занимало мысли Дороти, пока приятельница разглагольствовала. Мол, дочь у нее тоже в старших классах отбилась от рук, но потом взялась за ум и теперь хорошо учится в Амхерсте. Можно подумать, что Дороти от этого сообщения станет легче.
Увиденное не давало ей покоя. Может, позвонить Хелен и ввернуть словно ненароком: «Кстати, я тут видела Джима с ассистенткой, как мило, что они такие друзья». Хотя, конечно, она ничего подобного не сделает.
– Да все нормально, – отмахнулся Алан, когда Дороти рассказала ему об этом перед сном. – Они вместе работают над одним делом, и получается у них прекрасно. Адриана явно не из богатых. Чаще всего она обедает на рабочем месте, приносит еду из дома в пластиковом лоточке. Наверное, Джим решил угостить ее в знак благодарности за отличную работу.
– Они взяли бутылку вина в самом дорогом заведении на Пятьдесят седьмой улице. А ведь Джим не пьет даже в отпуске. Надеюсь, это все не за счет компании.
Алан подобрал с пола грязные носки и заметил, отправляя их в корзину для белья:
– Джиму сейчас тяжело, у него племянник влип в неприятности. Он очень волнуется. Я это точно знаю.
– И откуда же ты знаешь?
– Милая, мы работаем вместе много лет. Когда он спокоен или в боевом расположении духа, он говорит. Открывает рот и произносит слова. Когда же его что-то беспокоит, он молчалив. И помалкивает уже не первый месяц.
– Ну, – ответила Дороти, – сегодня он не помалкивал.
Абдикарим не хотел засыпать. Ночь приносила сны, которые придавливали его к кровати, как груда камней. Теперь каждую ночь ему снился один и тот же сон: его сын Бааши смотрит на него в растерянности, а к их лавке в Могадишо приближается грузовик. Он едет сначала медленно, потом быстрее, потом с визгом шин останавливается у дверей. В грузовике мальчишки, некоторые даже младше его сына. Они с юношеской ловкостью выпрыгивают из кузова, у них тяжелые автоматы, у кого за плечами, у кого в руках. Беззвучно (во сне) разбивается прилавок, рушатся полки, внезапный чудовищный хаос, нависшая над ними адская волна. Зло пришло и в их дом. Как он мог надеяться, что их обойдет стороной?
Абдикарим думал каждую ночь пятнадцать лет подряд и раз за разом приходил к одному и тому же выводу. Следовало покинуть Могадишо раньше. Следовало объединить два мира, уживающиеся в его сознании, в один. Когда свергнутый президент Барре покинул Могадишо и сопротивление раскололось надвое, в сознании Абдикарима тоже случился раскол. Если разум живет в двух мирах, он делается слеп. Один мир подсказывал: Абдикарим, в городе льется кровь, отправь жену и дочерей подальше отсюда. Абдикарим внял этому совету. Другой мир говорил: останься с сыном и присматривай за лавкой.
Его сын, высокий, темноглазый, в ужасе смотрел на отца, и позади него улица, стены, все переворачивалось вверх дном, тонуло в дыму и пыли, а потом сын упал, как если бы его руки дернули в одну сторону, а ноги в другую… Кошмар длился вечность, две вечности, но пристрелить человека было недостаточно для жестоких, рано повзрослевших мальчишек, которые ворвались в лавку и разнесли все в щепки, размахивая большими американскими ружьями. Один из них зачем-то – просто так – стал колотить Бааши прикладом, пока Абдикарим полз к сыну. Во сне он никогда не успевал доползти.
