По экрану бегали черно-белые тени и разговаривали на весь лагерь громкими голосами. Даже шепот достигал самых удаленных уголков склона. Иногда раздавался топот копыт, и было интересно видеть плоских стремительных коней, которые вот-вот должны были выскочить из-за кипарисов и почему-то не выскакивали, а исчезали бесследно за краем экрана, будто отправлялись в полет над морем вместе с другими тенями и облаками.
Неожиданно за спиной зашуршали кусты. Надя настороженно обернулась.
– Кто здесь?
Послышался приглушенный смех, потом кусты раздвинулись и показалось веселое лицо Тофика.
– «Я к вам пришел: чего же боле, что я могу еще сказать», – продекламировал он. – Так сказать, прошу прощения за вторжение в ваше уединение.
Надя вздохнула и отодвинулась на край скамейки, освобождая для него место на другом конце. Но Тофик уселся на перила напротив и поболтал ногами в воздухе, показывая, как ему там удобно.
– Ты почему не в кино? – спросила Надя.
– Нет времени, чаби-чараби. Я хочу сидеть и сочинять для тебя стихи. День кончается, а я тебе не вручил еще оду про природу.
Он достал из-за пазухи листочки, спрыгнул на пол беседки, с поклоном протянул листик Наде. Потом опять взобрался на перила и скрестил на груди руки.
На первом листке было всего две строки:
Надя прочла и засмеялась. Тофик тоже засмеялся, радуясь, что она оценила его остроумие.
– Хорошо? Нравится, да? Две строки, а три рифмы: прощенья, вторженье, стихотворенье. Открытие новой формы.
– Нравится, – согласилась Надя. – Только такие стихи и я могу сочинять:
– Как ты сказала? Зачем? – огорчился поэт. – Твоя шутка лучше моей. Ну, ладно, читай дальше, чаби-чараби. Дальше лучше будет. Читай, пожалуйста, увидишь…
Надя склонилась над другим листком.
– Это про колесницу Большого театра в Москве, – поторопился объяснить Тофик. – А посвящается тебе. Вверху будет написано Н. Р., как под твоими рисунками. Аполлон не сам по себе едет, он тебя везет в колеснице. Хорошо, правда?
В Древней Греции и Риме на колесницах художников не возили. На колесницах участвовали в гонках, в сражениях. Но она не сказала об этом Тофику.
– Хорошие стихи. Спасибо. Мне правда понравились.
– Это не за мои стихи спасибо, за твои рисунки и плакаты. Знаешь, какие у тебя рисунки? Исключительные! Совершенно исключительные.
– Зачем ты это сказал? – испугалась Надя. – Не надо так.
Она встала, чтобы уйти, но Тофик ее задержал.
– Честное слово, чаби-чараби! Я сегодня опять был на твоей выставке. Завтра пойду. Послезавтра тоже пойду. Каждый день буду ходить. А сегодня я придумал прочитать тебе еще одно, ох, такое стихотворение. Хочешь?
– Прочти.
– Только его нужно читать не здесь, а в одном месте. Пойдем, пожалуйста.
– Не хочу я никуда идти.
– Ну, пойдем, пожалуйста, увидишь.
Тофик помог ей спуститься из беседки на тропинку и, когда ступеньки кончились, не отпустил руку, а сжал ее крепче и потащил Надю за собой. Они свернули в аллею, потом по другой тропинке поднялись немного вверх, деревья расступились, и Тофик вывел Надю на небольшую площадь перед лестницей, ведущей в ротонду столовой.
– Все! Пришли!
Лестница заканчивалась скульптурой из белого серебристого металла, изображающей девочку, бегущую рядом с оленем. Постамент был скрыт кустами испанского дрока и синими елями, и казалось, что девочка и олень бегут по верхушкам деревьев.
– Знаешь, что это? – спросил вдохновенно Тофик.
– Диана-охотница?
– А где же колчан и стрелы?
– Или Артемида – покровительница животных.
– Нет, не знаешь, – обрадовался он.
– Ну, тогда скажи сам.
– Скажу, пожалуйста, слушай. Это не Артемида и не Диана-охотница, потому что это самая настоящая артековская девчонка.
– Правильно, – обрадовалась Надя.
Каждый день, поднимаясь по лестнице в столовую, она глядела на скульптурную группу, силясь связать ее с впечатлениями от другой скульптуры или, может, рисунка. Она никак не могла вспомнить, в каком музее или в какой книге видела подобную композицию. Слова Тофика о том, что рядом с оленем бежит простая артековская девчонка, осветили вспышкой молнии вагонное окно, утоптанную босыми ногами дорогу и девчонку, припустившуюся наперегонки с поездом. Надя поняла, что все время сравнивала скульптуру с той девчонкой.
– Она на Ольку похожа, – сказала Надя.
