Тофик нетерпеливо махнул рукой.
– При чем тут Олька, чаби-чараби! Это ты бежишь рядом с оленем. Слушай стихи. Внимательно слушай… Про тебя написано, жалко, не я написал. Но ничего, слушай.
Он закончил и азартно выкрикнул:
– Последние слова слышала? Исключительно про тебя. Слава у тебя велика? В журнале «Молодость» печатались твои рисунки?
Он протянул руку в сторону Нади.
– Памятник ржавел пока, – махнул рукой в сторону памятника. – И вот ты родилась. Забирай, он твой.
– Да ну тебя, – сказала она и побежала по ступенькам.
Тофик догнал ее, схватил за руку.
– Слушай, я же красиво придумал. Соглашайся, пожалуйста.
Он держал ее руку, а Надя смотрела на него очень серьезно, мудро. Тофика смутил ее недетский взгляд.
– Не уходи, давай еще погуляем, – попросил он.
Костровая площадь перестала разговаривать громкими голосами, и наступила сначала тишина, а потом прокатился гул вздохнувшей, потянувшейся, вскочившей и побежавшей к выходу детворы. Надя рывком высвободила руку.
– Кино кончилось, – сказала она. – Пора.
– Давай все-таки еще погуляем, – крикнул вслед Тофик.
Надя засмеялась и пропала за деревьями. А он остался один на поляне. Вздохнул и сказал не то растерянно, не то удивленно:
– Чаби-чараби.
На другой день Надя пришла одна к скульптуре. Она сидела на ступеньках лестницы, смотрела на девочку, бегущую наперегонки с оленем, словно бы примеряла ее судьбу. Артековка бежала босиком, платье, обжатое ветром, жарко прилипало к животу и коленкам, стремительно пузырилось сзади. И все же она никак не могла обогнать оленя. Достала до ветвистых рогов, дотянулась до них пальцами и навсегда застыла в неподвижности.
Надя положила блокнотик на колени и сделала быстрый набросок, на котором удлинила руку девочки в ситцевом платье на целую кисть. Теперь девочка должна была прибежать к финишу первой. Надя считала, что у человека достаточно для этого сил. Она чувствовала в себе эти силы…
Еще об одной экскурсии успела сообщить Надя в Москву: «Ездила в Гурзуф на катере. Проезжали грот Пушкина».
Николай Николаевич спросил:
«Надюша! А как увиденная тобой Пушкинская скала, не вдохновила тебя на рисунки в дополнение к твоим пушкинским папкам?»
Но отвечать на вопрос отца было уже некогда. Артековские карусели замедляли свой бег. Стадион опустел, столовая опустела, на площадях вспыхнули последний раз и погасли костры. И спальные корпуса по всему склону: от ворот, ведущих в Гурзуф, и до Медведь-горы – начали грустно проваливаться во тьму.
Не спали только девочки во второй палате. Вожатый пообещал прийти к ним после отбоя, поговорить по душам.
– Не спите? – спросил он, заглядывая в приоткрытую дверь.
– Мы вас ожидаем, – за всех ответила Люда.
– Если бы вы не пришли, мы бы такой тарарам напоследок устроили, – сказала Оля.
– А я надеялся, что вы заснули, – устало пошутил вожатый.
Девочки негромко засмеялись, показывая, что им понятна его хитрость.
– Ну что ж, я к вашим услугам.
Неторопливо и аккуратно, как умеют ходить люди маленького роста, он двинулся к проходу между кроватями, глядя подчеркнуто прямо перед собой.
Девчонки при его приближении торопливо натягивали одеяла до самых подбородков, а оказавшись за его спиной, быстро поворачивались, устраивались поудобнее.
Марат подошел к раздвижной стеклянной стене и некоторое время смотрел на море, ожидая, когда можно будет обернуться. Несильно, словно нехотя, он толкнул обе створки в боковые пазы и замер в пустоте прямоугольника на фоне моря.
– Ну, о чем мы будем сегодня разговаривать? – мягко спросил он.
– Об отъезде, – сказала Люда, и в голосе ее прозвучали неподдельно печальные нотки.
– Марат Антонович, вы остаетесь еще на один срок? – спросила Оля. – Что вы без нас будете делать?
– Скучать, – ответил он искренне и, оглядев палату, задержал взгляд на лице Нади. Ему были хорошо видны ее глубокие темные глаза. Она смотрела на него, подложив по-детски ладошку под щеку, и молчала.
– Марат Антонович, – продолжали расспрашивать девочки, – а вам с нами хорошо было?
– Хорошо, – сказал он.
Все обрадованно зашумели, а Надя и на этот раз промолчала. Она видела Марата немного сбоку, а за его спиной видела море и две черные скалы между берегом и горизонтом. Море светилось. Оно было вставлено в раму раздвижной стены вместо стекла, и его мерцание распространялось узкой полосой на полу и на потолке.
