Я сажусь и начинаю накладывать себе еду. Байрон уже наполнил свою тарелку и подначивает Бэзила, который всегда читает молитвы перед тем, как начать есть. Это смелый поступок.
– Кому ты молишься, Бэз?
– Мать учила меня всегда молиться Святым, – отвечает он.
Остальные хохочут с набитыми ртами, но Бэзил лишь пожимает плечами и откусывает кусок хлеба, вымоченный в подливе.
Байрон поднимает голову и подмигивает мне, жир стекает у него с губ.
– Что? Сразу всем? Их же тысячи.
– Нет, – говорит Бэзил. – Только самым важным.
Тихоня Терренс заглатывает наживку.
– И что это за святые?
Бэзил широко улыбается. Мне радостно видеть его улыбку.
– Английские, конечно же!
Близнецы заливаются смехом, а с ними и Байрон, что для него редкость.
Я игриво улыбаюсь и подчищаю тарелку.
Спустя несколько минут Саймон возвращается в обеденный зал и садится за свой стол. Я оборачиваюсь и вижу, как он печально смотрит на пустые подносы и полные тарелки других ребят. Никто из них не взглянет на него. Никто не произносит ни слова.
Я возвращаюсь к еде. Голод, как зверь в животе, царапает меня изнутри, кусает и жует мои внутренности, пока я не дам ему, чего он хочет. Он будет мучить меня, пока я не утолю его. К моему стыду, когда я голоден, все мое сострадание утекает, как вода из разбитой чашки.
– Пожалуйста, – молит Саймон. – Я умираю от голода.
Я почти не слушаю. Шум в голове наполняет уши. Я не могу ясно мыслить и ничем не могу помочь Саймону. Это не в моих силах. Я размазываю жидкую подливку по тарелке кусочком хлеба размером с костяшку пальца – последним, – когда раздается незнакомый голос:
– Возьми.
Голос тихий, и я не узнаю его, потому что слово сказано быстро и шепотом. Я оборачиваюсь, стараясь не привлекать внимание.
Бартоломью. Тихий, замкнутый, темноглазый Бартоломью. Прилежный мечтатель с тонкими черными волосами и большими карими глазами. Со своего места я вижу только его профиль, его бровь разрезает бледный лоб. Он протягивает руку Саймону.
– Возьми.
Я не могу отвести глаз от этого зрелища. Саймон тянет руку в ответ в надежде, что это не жестокая шутка. Бартоломью предлагает ему сокровище, драгоценный дар в виде кусочка хлеба, на котором лежит немного мяса. Его хватит разве что накормить мышь. Когда Саймон тянется к нему, его лицо озаряется.
Громкий резкий звук заполняет зал. Кто-то ударил рукой по столу.
– Прекратите!
Дети замолкают. Все головы поворачиваются к Пулу, который смотрит на соседний с нашим стол. Прямо на Саймона и Бартоломью.
Я замечаю, что теперь все священники смотрят на стол, скорее всего, не понимая, что произошло. Джонсон уже встал со своего места.
Мгновение спустя Пул начинает говорить. Спокойно, уверенно.
– Тебе не нравится еда, Бартоломью?
Пул всего лишь задает вопрос, но все слышат в нем угрозу. Не отводя взгляда, я забрасываю последний кусочек хлеба в рот и с трудом проглатываю его.
Бартоломью застыл с вытянутой вперед рукой. У Саймона испуганный вид. Он отдернул руку и спрятал ее под стол.
– Нравится, отец.
В большом зале с высокими потолками голос Бартоломью звучит неожиданно громко.
Если бы я не знал его, я бы подумал, что он дерзит.
Это было бы ошибкой.
– Не переживай, приятель, – шепчет Саймон. – Прошу тебя. Все в порядке.
Только несколько ребят, сидящие совсем рядом, слышат его слова. Однако Бартоломью делает вид, что ничего не слышал.
Пул все еще сидит на своем месте, но теперь он наклонился вперед, положив локти на стол, словно изучая шахматную доску.
– Ты не голоден? Или, быть может, ты заболел, Бартоломью?
– Я хорошо себя чувствую, отец.
Голос Бартоломью звучит уже не так уверенно. Он больше не протягивает хлеб с мясом Саймону, но продолжает неловко держать его, словно не зная, что с ним делать. Я вижу, как тонкая коричневая струйка жидкой подливки стекает по его большому пальцу и капает на стол.
Я смотрю на священников. Лицо Пула бесстрастно, как чистый лист, но я замечаю, что лоб Эндрю озабоченно наморщен. Уайт выглядит, как обычно, озадаченным. Джонсону, конечно, не терпится наказать нарушителя спокойствия.
Между тем ни один мальчик в обеденном зале даже не шелохнулся. Все мы просто наблюдаем за сценой, как завороженные. Беспомощные.
– Тогда, – мягко говорит Пул, вкрадчиво, словно кот, приглашающий мышь к обеду, – ешь.
Происходящее действительно похоже на игру в шахматы, все следят за каждым ходом, все мы гадаем, насколько все будет плохо.
Саймон предостерегающе качает головой.
Я молюсь, чтобы Бартоломью последовал его совету.
Эндрю чувствует тошноту.
Он не так хорошо знает этого мальчика, но тот никогда не казался упрямым. Однако сейчас Эндрю ясно видит у него выражение непокорности, видит и молится, чтобы оно сменилось смирением, ради его же блага.
Он не хочет, чтобы кто-то еще пострадал.
Вопреки здравому смыслу, он поворачивается к Пулу, сидящему рядом с ним, и тихо говорит:
– Отец, может, нам позволить мальчику поесть? В конце концов, грязь под ногтями не такой уж и страшный проступок.
