Саймон – бывший кинокритик, человек без работы, перспектив и профессии, так как журнал, где он был главным редактором, признали виновным в клевете. Когда Саймон получает предложение от университета написать книгу о забытом актере эпохи немого кино, он хватается за последнюю возможность спасти свою карьеру. Тем более материал интересный: Табби Теккерей – клоун, на чьих представлениях, по слухам, люди буквально умирали от смеха. Комик, чьи фильмы, которые некогда ставили вровень с творениями Чарли Чаплина и Бастера Китона, исчезли практически без следа, как будто их специально постарались уничтожить. Саймон начинает по крупицам собирать информацию в закрытых архивах, на странных цирковых представлениях и даже на порностудии, но чем дальше продвигается в исследовании, тем больше его жизнь превращается в жуткий кошмар, из которого словно нет выхода… Ведь Табби забыли не просто так, а его наследие связано с чем-то, что гораздо древнее кинематографа, чем-то невероятно опасным и безумным.
Ramsey Campbell
The Grin Of The Dark
© Ramsey Campbell, 2007
© Григорий Шокин, перевод, 2017
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017
Посвящается Питу и Ники, которые уберегли меня от безумия
Не успел я и палец от кнопки звонка оторвать, как интерком, кашлянув, оживает и выдает:
– М-да?
– Привет, Марк.
– Это Саймон! – рапортует Марк, семилетний сынишка Натали, затем спрашивает нетерпеливо:
– Работу нашел?
Едва я раскрываю рот, за моей спиной – где-то на волнах Темзы – гудит прогулочный пароход. Звук услужливо доносит до меня недружелюбный ноябрьский ветер. Под Тауэрским мостом проплывает баржа, расцвеченная яркими огоньками. Проезжая часть снизу идет мерцающей рябью, словно двигается, как будто мост сейчас разведут. Корабль, забитый элегантно выглядящими кутилами, скользит мимо меня. Мужчина с круглым луноподобным лицом смотрит на меня из иллюминатора и салютует бокалом шампанского – при этом улыбается так широко, что я невольно думаю: с моим внешним видом что-то не так. Но нет, все в порядке. Пароход уплывает дальше, оставляя за собой блики на воде, вскоре, впрочем, исчезающие в черноте реки, зеркально отражающей мрак вечернего неба.
По обитому сосной полу вестибюля стучат чьи-то поспешные шаги, и я уже готовлюсь улыбнуться Марку, но открывает дверь отец Натали.
– А вот и Саймон, – объявляет он. В его полном, но при этом угловатом лице больше радушия, чем в голосе. Возможно, всему виной искусственный загар – жалкая альтернатива отъезду из Калифорнии; выбеленные солнцем брови стали почти серебряными, гармонируя с короткими жесткими волосами такого же оттенка и бледно-голубыми глазами. Пока мы с отцом Натали обмениваемся крепким, несколько болезненным и коротким рукопожатием, эти глаза изучают меня.
– У тебя пальцы как ледышки, дружище, – сообщает он и тут же поворачивается ко мне спиной. – Марк говорит, у тебя хорошие новости.
К тому времени как я затворяю за собой тяжелую дверь – стены здесь толстые, дом переделан из складских помещений, – он уже карабкается вверх по лестнице из бледной сосны.
– Уоррен… – говорю я ему вслед.
– Скажешь все семье, – отмахивается он и добавляет, повышая тон, чтобы услышали во всем доме: – Наш Мистер Успех прибыл!
Жена Уоррена, Биб, появляется из главной спальни, и вид у нее такой, словно она пытается чисто на глазок угадать, не изменяю ли я Натали. Ее щекастая физиономия в обрамлении коротко стриженных по последней моде волос цвета меди краснеет на глазах от воодушевления.
– Что ж, послушаем, что он нам скажет, – говорит она и следует за мужем мимо развешанных по стенам дизайнерских журнальных обложек Натали, скрашивающих местное убранство.
Марк стрелой вылетает из своей комнаты рядом с ванной, кричит на бегу:
– Вау, Саймон!
И вот наконец сама Натали появляется в гостиной. Одаряет меня улыбкой – гордой, но в то же время понимающей, предназначенной только для нас двоих. Когда рядом ее родители, особенно заметны общие семейные черты: такие же веснушки, как у Биб, такие же рыжие волосы – если даже не короче. Чувствую себя изгоем. Разеваю рот, пробую начать:
– Послушайте, все, я…
– Придержи коней, – говорит Уоррен и идет на кухню.
Почему все-таки супруги Хэллоран здесь? Что они купили дочери и внуку на этот раз? Их деньгами тут оплачено все: плазменный телевизор, DVD-плеер, миниатюрный роутер и компьютер с корпусом, напоминающим шоколадную плитку. Надеюсь, бутылка шампанского, которую Уоррен вносит на серебряном подносе, в окружении четырех бокалов, из старых запасов.
Я прочищаю горло – во рту настоящая пустыня.
– Это ведь все не для меня, да? – хрипло каркаю я. – Меня не взяли на работу.
Уоррен меняется в лице. Он ставит на низкий столик поднос с шампанским. Хмурит брови – застывший бодрый оскал выглядит теперь нелепо. Губы Биб стягиваются в тончайшую бескровную полоску. Натали склоняет голову – в ту же сторону, куда кривится краешек ее нервной улыбки. И только Марк, похоже, в замешательстве.
– Но ты… ты был такой счастливый, – обвиняющим тоном произнес он. – Такой… такой звук выдал…
– Это был пароход, – говорю я ему.
– Неужели нельзя отличить Саймона от парохода? – спрашивает Натали Марка, и ее родители тускло переглядываются.
– Рассказывай – подает голос Уоррен.
– Ну… – приходится объяснить. – Там по реке плыл…
Прежде чем Марк дослушал, встряла Биб – и раздражение, звучавшее в ее голосе, лишь
– Вот уж не думал никто, что ты подался в защитники китов. Может, сэкономишь время и найдешь-таки себе достойную работу?
– Нет. В смысле… киты тут ни при чем. Мне на них плевать. Марк, разница между мной и пароходом: пароходу, чтобы плыть, нужно паром напитаться, ну а мне, чтоб просто жить, нужно на плаву держаться.
