Мальчики в долине полностью

По какой-то причине он чувствовал, что лучше делиться своими соображениями с небольшой компанией, которой он доверяет. Байрон, сидевший за соседним столом, явно пытался подслушивать; Дэвид не имел ничего против. Этот грубоватый парень был самым преданным защитником «святого Питера», о каком только можно было мечтать.

Наверное, он хочет убедиться, что никто не посягает на его святость.

– Говорю вам, – продолжал Дэвид. – Я был там сегодня, пока вы в уборной дрочили.

Питер испепелил его взглядом, но Дэвид это проигнорировал.

– Я хотел увидеть могилу своими глазами.

– Кому захочется смотреть на эту кучу грязи? – сказал Бэзил, хихикая.

– Что значит «выжженная»? – спросил Бен, не обращая внимания на Бэзила. Его зрачки расширились.

Дэвид рассказал им, что видел.

– Они срезали дерн, а затем снова уложили поверх могилы. Говорю вам, он был черный, как нефть. Словно его облили каким-то ядом.

Когда он закончил, за столом воцарилась тишина, мальчики погрузились в свои беспокойные мысли.

После обеда дела пошли ненамного лучше. Выспавшись и приведя себя в порядок, Бартоломью начал вести себя даже более странно, чем все остальные вместе взятые. Ни с того ни с сего он стал разговаривать с другими сиротами так, словно его избрали мэром приюта Святого Винсента, всем улыбался и жал руки. Настоящий ребенок-политик, если такие вообще существуют.

Но он никогда так себя не вел. Ни разу за все годы, что прожил в приюте. Он был тихим и замкнутым. Дэвид всегда считал его сдержанным и, откровенно говоря, странным. Сознательно или бессознательно, он держался подальше от этого мальчика, как и большинство других. Тихоня, да, но никогда не знаешь, чего от него ждать.

Теперь же он, по-видимому, выбрался из своего панциря.

В какой-то момент, во время послеобеденной игры в карты, даже Бэзил заметил его странное поведение.

– И с чего это он такой счастливый? – спросил он, бросая осторожные взгляды через плечо Дэвида на компанию в дальнем углу спальни; Бартоломью находился в самом центре, как будто вершил суд. Дэвид не знал, что и думать, ни тогда, ни сейчас.

Может, ночь в яме пошла мальчику на пользу.

Тем не менее Дэвиду все это кажется странным. И от происходящего ему не по себе. Мальчики, которые старались держаться подальше друг от друга, теперь дружат. Даже во время ужина за столом Бартоломью не было свободных мест.

Но самое странное во всем этом то, что Саймон привязался к вурдалаку с сальными волосами. Внезапно эти двое стали неразлучны, хотя всего пару дней назад при стычке их без ножа было бы не разнять.

Дэвид знает, что Питер это тоже заметил. И такое поведение Саймона если не беспокоит его, то определенно сбивает с толку.

Как только они наконец погасили свет и легли спать, Дэвид решил держать ухо востро до поздней ночи, чтобы убедиться, что никто не делает ничего неподобающего. Он испытывал неопределенную тревогу и страх и хотел удостовериться, что никто из воспитанников приюта не бродит между кроватей. Меньше всего ему хотелось бы проснуться и увидеть над собой чье-то склонившееся лицо с широко раскрытыми глазами. Или, того хуже, толпу улыбающихся ребят, окруживших его кровать и готовых в него вцепиться…

Нет, ему решительно не нравятся эти перемены, особенно сейчас. Когда он лежал в постели, в сотый раз в голове прозвучал один и тот же вопрос. Непрошеный, бессмысленный. Он копошится в его мыслях, словно крыса, грызет его мозг, будто это сыр.

Чем был болен тот человек?

Час уже поздний. Уставший от недосыпания и монотонной проповеди Пула, Дэвид не может сосредоточиться на не дающих покоя тревожных мыслях. Между тем старый ублюдок начинает что-то бормотать о хлебе и вине.

Дэвид встает. В конце концов, еда есть еда. Даже если «вино» – на самом деле виноградный сок, а кусочка облатки не хватит даже на то, чтобы утолить голод птенчика. Он с удовольствием примет кровь и тело Христово из рук священника.

Как и все они.

Все встают для причастия, и Дэвид оглядывается: все ли ведут себя как обычно? Любопытно, не проявятся ли у кого-нибудь странности в поведении и во время службы.

Долго ждать ему не приходится.

В первом ряду два мальчика сидят бок о бок в конце длинной скамьи. Они единственные так и не встали. Остальные выстроились в ряд, как овцы, ожидающие, когда их ударят дубинкой по голове и продадут на шерсть. Все, кроме этих двоих.

Бартоломью и Саймона.

Дэвид громко вздыхает и оглядывается в поисках Питера, задаваясь вопросом, заметил ли он тоже их странное поведение. Не успевает он найти Питера в толпе, как видит, что престарелый отец Уайт шаркающей походкой подходит к двум сидящим мальчикам. Старик, видимо, завелся и намеревается устроить им выговор. Дэвид подходит к первому ряду и изо всех сил старается расслышать их разговор, заглушаемый бормотанием Пула, кладущего черствые облатки на нетерпеливо подергивающиеся языки.

– Но я не могу, отец, – говорит Бартоломью с серьезным лицом. – Я не исповедался.