Мальчики, вы звери полностью

Леклер пишет: «Поразительно, но до сих пор все внимание было обращено на его [детоубийства] спутники в созвездии Эдипа: фантазии об убийстве отца, о сексе с матерью или о разрывании ее на куски. Никто не говорит о попытке убить Эдипа-ребенка, хотя именно ее провал и определяет трагическую судьбу героя»[77]. После того, как мальчик по имени Эдип спасен пастухом, он тоже, в свою очередь, получает пророчество: он должен убить своего отца и жениться на своей матери. Он сбегает от людей, которых считает своими родителями, встречает на дороге грубого незнакомца и, не подозревая, что это и есть его биологический отец, убивает Лая. Затем приезжает в Фивы, где на самом деле родился, и женится на вдове убитого незнакомца, своей матери Иокасте. Так он исполняет пророчество, сам того не зная.

Желание у Фрейда равно судьбе: в действительности мы желаем совсем не того, о чем думаем, что желаем. Из его интерпретации мифа об Эдипе следует, что желание – это как раз то, чего мы не хотим, от чего пытаемся убежать: что угодно, только не это! Желание как судьба исходит не «изнутри» Эдипа, но как раз извне, из слепой воли богов. Фрейд считает, что конфигурация желания, воплощенная в мифе об Эдипе, универсальна. Но при этом Эдип – как раз, возможно, единственный, кто действует по этому сценарию. Как правило, люди все-таки предпочитают воздерживаться от таких актов, как отцеубийство или инцест, или, скорее, вовсе не рассматривают такую возможность. Дело в том, что универсальность эдипова комплекса, на которой настаивает Фрейд, обеспечивается именно бегством от своего желания. Эдип тогда оказывается единственным человеком на свете без эдипова комплекса, поскольку он, пусть и вопреки своей воле, попросту следует судьбе, тогда как все остальные находят способы избежать ее. Грубо говоря, вместо того чтобы убивать отцов и спать с матерями, как нам «суждено», мы производим фантазии, которые Фрейд связывает между собой в понятии эдипова комплекса. Театр души предоставляет самые различные способы избежать судьбы и спрятать ее в темную комнату бессознательного желания. В ряду таких способов привилегированное место занимают психические расстройства[78].

В эссе «Достоевский и отцеубийство», которое я цитировала выше, Фрейд подвергает сомнению диагноз, который обычно ставили писателю – эпилепсия, – и выдвигает гипотезу, что причина его припадков могла быть не соматической, а психической – то есть это был истерический симптом: «Достоевский сам называл себя – и другие считали так же – эпилептиком из-за своих периодических тяжелых припадков, с потерей сознания, судорогами и с последующим дурным настроением. При таких обстоятельствах наиболее вероятно, что эта так называемая эпилепсия – лишь симптом его невроза, который в этом случае нужно было бы классифицировать как истероэпилепсию, то есть как тяжелую истерию»[79]. Настаивая на различии между органической эпилепсией, поражающей мозг, и «аффективной», представляющей собой форму невроза, Фрейд объясняет, что «в первом случае душевная жизнь подвержена чуждым ей нарушениям извне, во втором – нарушение выражает саму душевную жизнь»[80]. Иными словами, одно относится к телу, другое – к душе.

В поисках того, что могло бы послужить причиной невроза, Фрейд совершает экскурс в детство и семейную историю писателя. Достоевскому было восемнадцать лет в 1839 году, когда его отец, дворянин, умер при невыясненных обстоятельствах. Официальной причиной смерти был апоплексический удар, однако другие источники сообщают, что он был убит крепостными крестьянами в своем маленьком поместье под Москвой. Мотивом убийства могла быть месть: отец много пил, жестоко обращался с крепостными и предавался беспорядочным сексуальным связям с крестьянскими девушками. Считается, что эпилептические припадки у Достоевского начались после того, как он узнал о смерти отца. Фрейд принимает эту версию, находя в ней подсказку для своего исследования: «Наиболее правдоподобно предположение, что припадки имеют свои истоки в раннем детстве Достоевского, что поначалу они характеризовались более слабыми симптомами и лишь после потрясшего его в восемнадцатилетнем возрасте переживания – убийства отца – приняли форму эпилепсии»[81].