— Я сделаю вид, что не видела, как ты это показал.
Она поджимает губы.
— Отлично. Где мы? - спрашивает она, меняя тему.
Она хватает меня за руки, чтобы остановить, и я нахмуриваю брови.
— Малакай, - говорит она, ее лицо становится ужасно бледным. — Я не хочу здесь жить.
Я вырываю руки.
— Нет.
Она отстраняется от меня.
— Я имею в виду... Я не хочу жить здесь... с тобой. Или где бы то ни было с тобой. То, что произошло после фестиваля, не отменяет того факта, что ты чуть не убил отца. Я не прощаю тебя за это.
Мое сердце замирает.
— Почему?
— Почему? - спрашивает она, и по ее щеке скатывается слеза. — Ты действительно спрашиваешь меня об этом? Потому что я не люблю тебя. Я... Мы... Нет, Малакай.
— Т-ты н-не л-любишь меня?
Я запинаюсь, но мне плевать. Она лгунья. Она лжет, и я отказываюсь это терпеть.
Я встаю с кровати и подхожу к своему комбезу, доставая телефон. Мне требуется меньше пяти секунд, чтобы найти одно из голосовых сообщений, которые она мне оставила, и я включаю его, пока она сидит на кровати.
Шмыгает носом, а потом... — Малакай, где ты?
Она всхлипывает, как будто у нее гипервентиляция. — Я нигде не могу тебя найти. Мама сказала, что тебя выпустили несколько недель назад, почему ты не пришел за мной?
Она плачет, и я наблюдаю, как она хмурится, как сгорбились ее плечи, когда она прислушивается к себе, и как она отворачивается, когда голосовая почта продолжает проигрывать.
— Мне очень, очень жаль, что я не защитила тебя. Я должна была рассказать всем, что ты для меня значишь, но не сделала этого. Я боялась ответной реакции, и все говорили, что ты уязвим, что ты болен, что твоя одержимость мной объясняется тем, что ты хочешь обладать чем-то и кем-то. Я. И я боялась, что они правы.
Она ещё шагает носом. — Я хочу знать, было ли для тебя хоть что-то настоящим. Хоть что-то. Если ты скажешь мне, что любишь меня, что я значу для тебя весь мир, тогда я признаю, что чувствую то же самое. Потому что это так, Малакай. Я люблю тебя так сильно, что мне больно.
Я отключаю голосовую почту и делаю шаг вперед, мое тело трясется от ярости.
— Это было р-р-реально. Все это было р-реальным. Все было реаль-ным. Ты значишь для меня весь мир. Но ты ведь не с-скажешь э-этого в ответ, правда?
Она опускает голову и качает ею, и мне кажется, что весь мой мир только что рухнул.
Оливия ускользает из моих пальцев. Что, черт возьми, мне делать?
— Мне жаль очень, - говорю я, портя произношение, но кого это, блять, волнует? — Паук. Нож. Камеры. Все о-о-очень. Мне жаль. - Я закрываю глаза и делаю вдох. — Ты нужна мне, Ол...
Я останавливаюсь, мое сердце колотится так быстро, что кажется, оно может остановиться.
— Ты мне не нужен, - бормочет она, и мне кажется, что меня ударили ножом в грудь. — Я скоро выхожу замуж, Малакай, я подписала соглашение. Я не могу отказаться. Не могу. У нас нет шансов в этой жизни - разве ты не видишь?
Она встает, и я, сглотнув, отступаю назад, когда она оборачивает одеяло вокруг своего тела.
— Общество никогда не примет нас.
Я сжимаю в руке телефон.
— К черту общество. - Не думаю, что мои слова когда-либо звучали яснее, чем сейчас. — К черту всех, кто против нас.
— Ты даже не знаешь, как правильно любить. Твой диагноз это доказывает. Почему я должна отказываться от брака ради того, кто никогда не сможет испытывать ко мне таких же чувств?
Я молчу, потому что она права.
Моей версии любви недостаточно для нее - я люблю ее, правда, но как я могу знать, что нормально, а что нет? Мой мир вращается вокруг нее и всегда вращался. И если для нее это недостаточная версия любви, и я не могу сделать ее счастливой, тогда в чем смысл?
