Писатель жил себе и жил, как и основной народ, не слишком обременяя государство своим существованием. И вдруг… Ах, это вдруг! Оно всегда бесцеремонно вторгается в нашу жизнь, словно хобот муравьеда в муравьиное жилище. А ведь все началось с сущего пустяка. Вот что обидно. Не подними писатель монетку…
Был обычный дождливый московский день. В поисках лучшей, более сытной жизни по магазинам толпами сновали скучные потребители сельскохозяйственной продукции. На вокзалах, перетаскивая свои вещи, суетились отъезжающие. Те, у кого вещей было особенно много, судя по всему, не собирались возвращаться.
На улице у входа в метро писатель приостановился у лотка с сексуально-эротическими брошюрами. Продавец — молодая женщина лет тридцати с симпатичными ямочками на румяных щеках подняла на него взгляд. Писатель из любопытства развернул какую-то книжицу и слегка отпрянул. Прямо на него оттуда смотрел некий впечатляюще большой предмет. «Однако» — слегка смутившись, пробормотал писатель.
— Вы что-то хотите? — с готовностью спросила женщина-продавец.
— Да нет, собственно, — замялся писатель и, набравшись храбрости, поинтересовался: — Скажите, только честно, вы знаете, что такое фаллос?
— Нет, — улыбнувшись невинными розовыми губками, ответила продавец товара повышенного спроса, с любопытством гладя на писателя.
— А видели его когда-нибудь?
— Никогда в жизни! — пылко и предельно искренне воскликнула женщина.
— Охотно верю, — усмехнувшись, сказал писатель. — И не дай вам бог встретиться с ним когда-нибудь в темном месте.
«Святая наивность, — добродушно думал он, шагая по тротуару широкого проспекта имени бывшего главы государства — любителя молоденьких балерин. — Наверняка она замужем и вот — пожалуйста…»
Писатель заметил подлогами ярко блестевшую монетку и в нерешительности остановился. Вспомнил «нашего дорогого Никиту Сергеевича», который когда-то во время проведения денежной реформы уверял, что если гривенник уценить в копейку, то каждый, увидев на земле эту копейку, стремглав броситься ее поднимать…" Нет, дорогой Никита Сергеевич, — с сожалением молвил писатель. — Вы заблуждались. Далеко не каждый честный труженик приходит в восторг при виде такой находки. Ваше предвидение не сбылось. Увы, и не только это".
Он вспомнил свою давнюю и единственную встречу с Никитой Сергеевичем, похожего на ожившего запорожского казака с картины Репина. При случае писатель охотно рассказывал об этой встрече друзьям и знакомым, хотя, честно говоря, рассказывать особенно было нечего. Но так уж устроен мер — человек любит прихвастнуть — не зря же он тоже живет на земле. Некогда писателю довелось присутствовать на торжественном заседании в Кремлевском дворце съездов, на котором выступил Никита Сергеевич. Когда отгремел шквал аплодисментов, писатель, резонно не ожидая ничего более интересного, решил смыться.
Он вышел из дворца и остановился на площадке у центрального входа. Закурил. Едва он сделал первую затяжку, как откуда-то сбоку здания появился Никита Сергеевич. Он был в широких чесучовых брюках и заправленной в них белой рубахе. Впрочем, за это писатель не ручается. Ведь с тех пор прошло более четверти века. Никита Сергеевич шел быстрым размашистым шагом и кажется даже от быстрой ходьбы рубаха на нем плескалась под ветром. Редкие, разбросанные там и сям случайные люди на площади перед дворцом, не умея иначе выразить свои чувства, при виде шагающего с озабоченным лицом главы партии и государства, стали аплодировать. Писатель немного растерялся. Он, как уже было сказано, только что закурил. Аплодировать с папиросой в руке было неудобно, бросить же папиросу на чистую священную кремлевскую землю он не посмел, а потому не нашел ничего лучшего, как сунуть папиросу в зубы, а руками не слишком уж, чтобы с энтузиазмом, но вежливо стал хлопать. Никита Сергеевич как раз проходил мимо писателя. Он с явным неудовольствием посмотрел на нахальную рожу писателя с папиросой в зубах и нахмурился. Очевидно, ему что-то не понравилось. Вот и все. Никаких последствий для писателя этот эпизод не имел. Впрочем, придраться было не к чему.
Но вернемся к монетке, которую увидел на асфальте писатель. Он было прошагал дальше, но затем, повинуясь внутреннему порыву, вернулся и, оглянувшись по сторонам, быстро поднял ее и сунул в карман.
Вечером, досыта намучившись над неподатливой рукописью, он отправился на прогулку со своей собачкой по кличке Керя. Едва лифт, спускавшийся сверху, остановился на их этаже и его двери автоматически открылись, как Керя первым юркнул в кабину, где стоял худощавый мужчина лет тридцати пяти с лицом аскета, небольшой рыжеватой бородкой и твердым немигающим взглядом. В руке у него была черная папка. «Деловой», — подумал писатель. Керя по своему собачьему обыкновению уже бесцеремонно обнюхивал ноги незнакомца
— Почему без намордника? — сердито сказал человек.
— Кого вы имеете в виду? — безо всякой задней мысли спросил благодушно настроенный писатель.
