— Сшибем денежку, коллеги! — бодро сказал, потирая руки, в небольшом вестибюле местной затрапезной гостиницы поэт-сатирик Градов — 45-летний мужчина, среднего роста, плотный, круглолицый, с короткой стрижкой (а ля Керенский) рыжеватых волос и, что самое примечательное, внушительным носярой, носом-генералом, похожим на слегка укороченный хобот слона, у основания которого сидели маленькие голубовато-серые глазки.
Он угодливо улыбнулся поэту-сатирику Гусарову — больше похожему на разбойника, выскочившему на лесной дороге из засады — невысокому кудрявому брюнету крепышу с застывшей на квадратном лице кривоватой зловещей усмешкой и острым насмешливым взглядом карих глаз. В ответ он лишь презрительно пожал плечами. Гусаров был в их компании самый молодой — ему едва минуло сорок лет. Третьим был прозаик Шептуновский — пожилой, под шестьдесят, высокий, грузный, сутулый, с крупным лицом, похожим на какую-то не очень правильной формы грушу, с сероватого оттенка пористой кожей и серыми лохмами седеющих волос на голове. Он никак не прореагировал на слова сатирика. Он знал наперед, сколько получит каждый из них за недельный вояж в этот отдаленный степной район, куга они только что прибыли, проделав утомительный шестичасовой путь в тряском и пыльном автобусе.
Поэтов — лирика и сатирика поселили в одном номере, то есть, попросту говоря, в комнате безо всяких удобств — две кровати с сетками и шкаф с коричневыми полированными дверцами и деревянными крашеными полами. Прозаика поместили в отдельном маленьком номере, больше похожем на камеру одиночного заключения, где он сразу же измазал плащ о побелку. Через час предстояло выступление в районном Доме культуры — надо было успеть подкрепиться.
Прозаик направился к коллегам. Он без стука вошел в заполненную табачным дымом комнату. Оба поэта сидели за квадратным столом, и, казалось, мирно беседовали. Лирик Гусаров, не обращая внимания на вошедшего, негромко, но с пафосом продолжал, обращаясь к сатирику Градову.
— Ты, Сергей, настоящий моральный урод. Впрочем, не только моральный. Я бы, например, постыдился иметь такую рожу. Ну и образина. Смотреть противно. И у тебя еще хватает наглости бегать за бабами. Хотя чему удивляться? Они думают, что ты серьезный человек, поэт. Так ведь? Ты знакомишься, забиваешь ей баки, треплешься о высоких материях, читаешь стихи. То есть жульничаешь, выдаешь себя не за того, кто ты есть на самом деле. Она, конечно, верит. На что-то надеется. А тебе только этого и надо. Быстренько сходишься и живешь за ее счет, пока тебя не раскусит и не выгонит. Так ведь? Ну, чего молчишь?
— Да ну тебя, — как-то вяло отмахнулся потный, красный поэт-сатирик, поднимаясь на ноги. — Все это я уже слышал. Завидуешь, так прямо и скажи…
Выступали в огромном здании с колоннами, местами облупленными. В полупустом зале на скрипучих креслицах из пожелтевшей фанеры сидели местные жители, в основном пожилые женщины, пришедшие сюда исключительно потому, что больше идти было некуда и некоторое количество молодых людей, без стеснения грызущих семечки.
Писателей, расположившихся за длинным столом на сцене громко и явно преувеличивая их литературные заслуги, представила работница клуба. Это была рядовая, дежурная, ничем не примечательная встреча. Лирик рассказывал, в какихмуках рождаются стихи, затем с чувством прочитал несколько стихотворений. Прозаик Шептуновский выступил с набором невыдуманных историй, рассчитанных на то, чтобы как можно сильнее удивить слушателей.
Сельский инкассатор ехал на мотоцикле из поселка в райцентр. Увидел знакомого пастуха, пасущего стадо коров. Подъехал к нему. Тот пригласил его распить бутылку. Инкассатор поставил в сторонке мотоцикл, рядом бросил сумку с деньгами. Вокруг степь — никого. Расположились под деревом. Выпили, закусили, пришло время расстаться. Инкассатор поднял сумку и ахнул — пустая. Он схватил пастуха за грудки: «Где деньги?!» «Какие деньги?!» — отбивался пастух. Они чуть не подрались. Вдруг пастух хлопнул себя по лбу: «Постой-ка!» Вон та корова стояла рядом с твоим мотоциклом и что-то жевала. Она и съела твои деньги…" Пришлось вызвать ветеринара, составить акт. Корову прирезали. И что бы вы думали? Пастух оказался прав — ее желудок был набит денежными купюрами,
