Она ушла. А меня врач в связи с моим хорошим самочувствием перевёл из реанимации в отделение токсикологии. А я – голый. Вся одежда заперта. Кладовщик на двух днях выходных до понедельника. Я обмотался простынёй, как Индира Ганди в сари. Ну, как я пойду в простыне в реанимацию в 10 часов вечера к удивительной медсестре на свидание? Одежду выдают, только если пациента выписывают. Я стал просить заведующую отделением токсикологи, чтобы меня выписали и выдали одежду. Она – ни в какую. Но, я её стал терроризировать, чтобы она нашла запасные ключи от общей кладовой верхней одежды приёмного отделения, и выдала мне мои вещи. Долго искали запасные ключи, но нашли, открыли кладовую приёмного отделения и выдали мне мои вещи.
Я оделся, спустился на второй этаж в реанимационное отделение, а туда никого не пускают. Посетители в реанимации не предусмотрены внутренним распорядком. И даже запрещены. Вход только для врачей и персонала. А у меня свидание в 10 часов вечера в кладовой реанимации с удивительной медсестрой! А я не знаю ни её имени, ни её фамилии. Кого спросить? Кого позвать? Вот – дурак! Вот – тупица! Да я ещё и выписался уже, насильно заведующую токсикологией заставил себя выписать, и дал ей расписку, что под свою ответственность.
Растерялся я. Не знал, что делать. Сломался морально. И поехал я, как побитый пёс домой. А квартира закрыта на ключ. У меня ключей нет, я их бухгалтеру Андрею оставил, чтобы он приглашённым гостям сообщил, что я в больнице. Живу я на первом этаже. Пытался залезть на лоджию через открытые стёкла, а сил нет, ослаб в реанимации. А тут ещё ужасно захотелось есть. Я позвонил из телефона-автомата своей бывшей подруге Наташе Кузнецовой. Она, сердобольная, принесла мне бутерброды с маслом и сыром и горячий чай в термосе. Сил у меня прибавилось, и мне с помощью Наташи Кузнецовой удалось забраться на свою лоджию, благо – первый этаж, а с лоджии проникнуть через открытую форточку в свою квартиру.
Там были останки двух лещей и две пустые трёхлитровые банки из-под пива. Гости отметили День юмора без меня. Ну, выжил, и – слава богу.
Но какого замечательного человека я потерял из-за своей глупости! Какую удивительную девушку-медсестру! Красивую, откровенную, не ломаку, деловую.
Так я потом и не предпринял ничего, чтобы снова встретиться и познакомиться по-человечески с чудесной девушкой, которая совсем не была против этого.
Я по своей робости постеснялся, что в отделении реанимации привлеку к себе и медсестре излишне пристальное нездоровое внимание.
Прошло 30 лет, а сердце ноет у дурака от неосуществлённой мечты.
Ведь именно с такой честной и прямой девушкой мечтал я связать свою жизнь.
А мне всегда попадались другие. Не прямые и не честные.
Не везло мне в жизни. Женщины были. Счастья не было. Ни капли.
Июль 2020 года.
43. Маша и Женя – уличные певцы
В первый раз я услышал их в 2008г., когда выходил в воскресный день с Остужевского рынка. Они сидели в тени на проходе между девятиэтажным домом и линией ларьков и пели под гитару с усилителем. У Маши микрофон был в руке, а Женя свой микрофон прикрепил к лацкану пиджака. Я мысленно похвалил их – им лет по 50, а они не стесняются и поют на улице.
Следующим летом я увидел их возле Птичьего рынка. Они пели возле дороги, потому что транспорт в то время по ней не ходил, движение было закрыто. Можно было только выехать из дворов на эту дорогу.
У Маши был удивительно красивый голос – сопрано. Пели они советские лирические песни и современные шлягеры, типа: «Я люблю тебя до слез».
Я попросил их спеть «Ой, то не вечер, то не вечер». Маша запела, а я подпел баритоном. Посетители рынка стали останавливаться и бросать деньги в открытый чемоданчик от усилителя и динамика. Я попросил, и они запели: «Черный ворон, что ты вьешься над моей головой?». Потом спели: «Любо, братцы, любо, любо, братцы жить». Поток благодарных слушателей увеличился. Потом мы вместе запели «Журавли» Расула Гамзатова: «Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле, из-под небес по-птичьи окликая, всех вас, кого оставил на земле». Высокий красивый голос Маши вместе со смыслом песни трогал до глубины души. Людям вспоминались их ушедшие из жизни родственники и друзья, и у них на глазах наворачивались слезы. Наверное, каждый думал и о своем неминуемом уходе из жизни. А когда мы запели песню о матери на стихи Сергея Есенина, то при словах: «Ты одна мне помощь и отрада, ты одна – мой несказанный свет» – слушатели плакали и бросали, бросали деньги в открытый чемоданчик от радиоаппаратуры.
На дороге остановилась дорогая иномарка, вышел мужчина лет пятидесяти, услышал слова: «Ты одна мне помощь и отрада» – заплакал, бросил в чемодан крупную купюру. У него руки тряслись. Возможно, он недавно потерял мать. Он уехал.