Раньше городской кафедральный собор меня не то чтобы пугал, но как-то смутно устрашал своей особой обособленностью, устремленностью своих острых шпилей к небесам. В этом стремлении таилось не смирение, а яростный вызов. Тем не менее, когда я впервые вошел под его своды, он произвел на меня совершенно иное впечатление. В нем словно поселилась мятежная душа его создателя. Душа, что всю жизнь мчалась к небу, пронзая грозовые тучи, чтобы у самого последнего предела прикоснуться к тайне и найти в себе силы, чтобы оставить ее разгадку-предостережение, прежде чем покинуть земную юдоль. Мне было откровенно жаль Игги – его беда была в том, что он родился слишком рано, чтобы понять, с чем имеет дело. Но в храме, который был творением его рук, его архитектурного гения – а только гений мог возвести подобную постройку, органически сочетав безбрежное сияние неба под куполом и глубокую тьму поднебесья, легкость стрельчатых арок и надежную массивность литых контрфорсов, – мне было уютно и спокойно. А кроме того, я был бесконечно счастлив, ведь сегодня здесь произойдет наше венчание с Ариэль.
Мне плохо запомнилась сама церемония. У меня от этого действа осталось впечатление чего-то величественного и прекрасного, и контрастом к нему было уставшее лицо местного прелата. Должно быть, со стороны все выглядело несколько гротескно, даже пародийно, словно в кукольном театре. Маленькие жених и невеста венчаются у четырехфутового священника, маленькие певчие на хорах неожиданно сильными голосами вторят огромному органу, чьи звуки, сливаясь с пением, возносятся к высокому, как само небо, своду. Возможно, это досужему стороннему наблюдателю могло показаться смешным… Но, по-моему, ничего прекраснее этого в данный момент не было. По крайней мере, в моей жизни не было точно.
На рассвете следующего дня я вышел на крыльцо. Рассвет только начинался, а потому вокруг было очень тихо. Наверно, никогда я не слышал такой совершенной тишины. От моря на город беззвучно наступал туман, неся с собой крепкие и бодрые морские запахи, тихий и неумолчный, как гул крови в висках, шум моря…
Я думал о том, что никогда не был романтиком. Не был романтиком и когда познакомился с Ариэль. Не был романтиком, когда расцвела ее любовь ко мне, а моя к ней. Наверно, мне просто некогда было отвлекаться на столь неуловимые и сложные вещи, как чувства. Но это вовсе не означает, что их не существовало в моей душе. А сейчас они, словно первые весенние ростки, бурно росли в моей душе, рвались к свету, преображали своим цветением окружающий мир.
Полвека я жил, словно лишенный чего-то очень нужного и важного. Как слепой от рождения человек знает, что существует солнечный свет, но не в силах ни увидеть, ни тем более описать его, так существовал и я. Внутри меня всегда жила потребность в чувствах. Но я даже не мог понять, что это за потребность, что за странная пустота порой охватывает меня, заставляя грустить, когда для этого, кажется, нет повода.
Теперь эта пустота заполнилась. Нет, я не стал другим, я просто обрел то, чего мне не хватало. Кто-то плюнул на землю и помазал мне веки получившейся субстанцией, и мои глаза открылись. Как сказал один, кажется, славянский поэт: «Разверзлись вещие зеницы». Теперь я мог видеть то, чего не видел раньше, и все вокруг стало совсем иным. Звезды из раскаленных шаров плазмы, удаленных от нас на многие световые годы, превратились в бриллианты неба, обычная атмосферная влага стала волшебной пеленой. И эти метаморфозы теперь происходили на каждом шагу.
Я подумал о метеорите, этом космическом бродяге, прилетевшем с далекой звезды и много веков безмолвно покоящемся под брохом. О веществе, которое может привести к концу человеческую цивилизацию или вознести эту цивилизацию на дотоле не изведанные высоты. И думал я теперь совсем не так, как раньше. В мои мысли добавилось нечто такое, без чего, оказывается, вообще невозможно принять даже самое простое решение, – личное отношение.
Свет этой далекой, неведомой звезды я достал из-под земли. Этот свет был теперь в моих глазах, в моих руках, и этот свет я принес в дар той, которую люблю. Сегодня было первое утро нашей совместной жизни, и мне очень хотелось, чтобы вечер нашего дня не наступил никогда.
И вдруг нам становится страшно что-то менять…
«Хитроу» встретил нас ясным солнышком, как это ни парадоксально. Хоулленд же провожал туманом, который ассоциируется с Лондоном у всех, кроме самих англичан.
Впрочем, провожавший нас Барт сказал, что осенние туманы в Хоулленде – явление, повторяющееся из года в год. Начинаются они в конце августа и длятся чуть ли не до средины октября.
Так что ничего удивительного в таком состоянии погоды не было. А вот в Лондоне приветливо сияло яркое солнышко, что, впрочем, тоже не было удивительно для британской столицы.
