– Они монтируют скульптурную композицию «Разговор Фокса Райана и Барбары Твардовски о судьбах Хоулленда», – посмеиваясь, сказал Барт, заметив мой интерес к этой компании. – Я уже сторговал себе разрешение подсаживаться с пивом за ваш столик, когда все будет готово.
– Что за черт… – удивился я. – Кто это вообще придумал?
– Не нравится быть объектом культа личности, а, док? – Барт толкнул меня плечом. Несмотря на ворчание о мизерных объемах новых пивных банок, он, похоже, был уже изрядно навеселе. – Привыкайте, как говорят в России, тяжела шапка Мономаха.
– Бред какой-то… – протянул я. – Кто выдал разрешение на такую чушь?
– Ваш тесть, вестимо. Скульптурная композиция представляет собой часть мемориального маршрута «Путь Победы», отображающего этапы становления… Чего-то там, честное слово, не помню. Я предложил Блейку включить в маршрут скульптуру меня, справляющего нужду у «Лепрекона». Он почему-то обиделся. Но зато Кэмерона уже увековечили.
– Справляющим нужду? – уточнил я.
Барт заржал, а я принялся поглощать сосиски с картошкой. Они были по-прежнему восхитительны.
Настоящий друг – это человек, рядом с которым тебе не надо быть кем-то, можно просто оставаться самим собой. Можно жевать сосиску, запивая ее вполне, кстати, приличным пивом, и не заботиться о том, как ты выглядишь в глазах сидящего рядом с тобой человека. Потому что дружба, как и любовь, возникает не почему-то, она, как мифический Большой взрыв, не имеет ясно видимых причин, а только последствия.
Хоулленд открыл для меня доселе неизвестные миры: мир любви, мир дружбы, мир патриотизма и даже веры. Потому, наверно, я и не мог относиться с особой приязнью к «новым лепреконам». Они казались мне ненастоящими, поддельными. Они уменьшились, но при этом так и не стали такими, как мы. Как я, как Ариэль, как Барт и Бенджен.
Как ни странно, именно об этом и заговорил Барт; впрочем, он просто продолжил тему с увековечиванием наших «героических образов».
– Нет, Блейка я понять еще могу, – сказал он, отхлебывая из банки. – Для него все, что произошло, – это самое важное событие в жизни. Он хочет, чтобы его воспоминания остались материальными в виде всех этих памятников. А вот кого я не понимаю, так это их, – Барт небрежно махнул рукой в сторону заполненной «новыми лепреконами» террасы, едва не смахнув со стола пару пустых баночек.
– И что же в них непонятного? – спросил я.
– Мне совсем непонятен их энтузиазм, – с недоумением ответил он. – Они воздвигают нам памятники. Да-да, средства на мемориальный маршрут собрала Новая Лейбористская партия Фредди Кохэгена, и люди охотно жертвовали деньги на все это скульптурное непотребство… – Он еще отхлебнул пива. – Они ставят нам памятники, но почему-то мне кажется, что мы для них – пустое место. Знаешь, возле дома Блейка стоите вы с Ариэль, и на эту статую деньги пожертвовал Эрих Шнайдер из своего личного кармана.
Я изумленно присвистнул.
– Наверно, он жалеет, что это не памятник у нас на могиле, – сказал я злорадно.
Барт энергично затряс головой:
– Нет, дело не в этом. Эрих и его парни тебя боготворят. Еще бы, они же превратились в «отважных участников смелого эксперимента доктора Райана», со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и финансовыми. Среди них, кстати, есть приличные ребята, многие уже служат у Коннингтона… – Он опять замолчал, собираясь с мыслями: – Да бог с ними. У «дельт» просто не было выбора. А вот у этих был. И они выбрали стать такими, как мы. Почему? Да потому, что им сказали, не прямо, намеками, что это круто, это модно, это элитарно…
– Ты как будто сказку про Голого Короля не читал, – улыбнулся я.
– Читал, – ответил он. – Но вижу впервые. Мое уважение к человеческому роду, кажется, вошло в штопор.
– А зря, – ответил я. Но мысли Барта во многом были созвучны моим собственным. И ответил я ему так, как обычно отвечаю самому себе: – Просто вспоминай почаще тот самый Самайн, древний праздник кельтов. Вспомни, как лепреконы защищали свою страну.
– И не только лепреконы, – ответил Барт. – Те же зизитопы, да и просто рослые хоуллендцы. И Пьер, и Барби. И ты, док.
– И ты, Барт, – добавил я. – Твое здоровье!
Небо Хоулленда прекрасно всегда. Днем и ночью, на заре и в час заката, затянутое тучами и совершенно безоблачное. Оно было таким тогда, когда метеорит упал на доисторическое плато, покрытое каменноугольным болотом.
И будет таким, наверно, до скончания веков.
Было уже темно, когда я подошел к нашему с Ариэль дому. Но я не стал заходить внутрь, просто присел на скамеечке, сколоченной для нас в минуты досуга Пьером. Мистер Бельмондо, оказывается, талантливо и с удовольствием работал по дереву. Я закурил и стал провожать взглядом уносящиеся к звездам кольца дыма.
Мир изменился. Ни к лучшему, ни к худшему, а в обоих направлениях понемногу, как всегда бывает. Люди изменились, и тоже нельзя сказать, что они стали лучше или хуже. Может быть, теперь внешне они больше соответствовали тому, какими были внутри?
