– А еще, – с невинным видом сообщила мне Ариэль, – я поменяла их ролик на свой. Так что в субботу вся страна ну очень удивится, узнав, чем на самом деле занимаются ее высшие эшелоны.
– И эти эшелоны мы пустим под откос, – ухмыльнулся в ответ я.
– Очень на это надеюсь, – вздохнула Ариэль. – Но на этот момент меня больше беспокоит Барби.
Я вспомнил, что еще несколько недель назад Ариэль считала Барбару своим лютейшим врагом. О женщины!..
– С ней невозможно созвониться. Мобильный и рабочий телефоны молчат, а Мэри-Сью говорит, что она с утра улетела куда-то… как она выразилась? «Расфараоненная», кажется.
– Расфанфароненная, – подсказал я. – Может, у нее свиданье?
– С кем же? – удивилась Ариэль.
И тут я вспомнил, что Барби взяла на себя этого самого таинственного киллера или охранника Кохэгена, и мне стало тревожно.
Но тревога моя оказалась совершенно напрасной: незадолго до начала представления, к нашей вящей с Ариэль радости, в фойе вошла Барбара, но не одна, а в компании. «Расфанфароненная»? О, нет, не то слово! Я бы сказал, что Барбара просто расцвела. Вместо перманентно усталой худой женщины средних лет перед нами, словно Венера из морской пены, явилось воплощение мужских вожделений. Барбара казалась хрупкой, изящной, словно фарфоровая статуя, а ее некогда тускло-рыжие волосы струились по плечам сияющим медным потоком. Я понял, что мне очень нравятся рыжие женщины…
Компанию Барбаре составлял мужчина из тех, которые после достижения половой зрелости практически перестают меняться. Невозможно было точно определить его возраст, и очень сложно, отвернувшись, описать черты лица. Он был под стать своей даме худощав, но за этой худобой чувствовалась скрытая сила, какая бывает у солистов балета или гимнастов. Черты лица были тонкими, но не мелкими, нос с горбинкой и блестящие черные глаза вкупе со слегка волнистыми черными волосами говорили о его южном или юго-восточном происхождении, но кожа была бледной и слегка веснушчатой.
А главное – Барбара рядом с ним словно ожила. Нет, дело было совсем не в макияже, не в элегантной, в меру откровенной одежде – что-то поменялось даже в ее глазах.
– Блейк, Ариэль! – обрадовалась нам Барбара и повернулась к своему спутнику. – Познакомьтесь, это Пьер, мой друг.
Слово «друг» Барби произнесла с такой теплотой, с какой дети говорят о своих новорожденных младших братьях… до того, как их увидят.
– Очень приятно, – сказал мужчина, пожимая мне руку. – Весьма наслышан… док.
– Мне лестно, – улыбнулся я, – вы, похоже, недавно в городе?
– Как и вы, – вежливо ответил он. – Но думаю здесь задержаться, мне здесь нравится. Удивительное место!
– Я, кстати, первый раз в цирке, – сказала Барби. – Пойдем, Пьер, посмотрим здесь все, пока не началось выступление.
Мы с Ариэль остались наедине, если не принимать во внимание пару сотен туристов, толкущихся в проходах в ожидании представления.
– Я сегодня не смогу составить вам компанию, – вздохнул я. – Буду сидеть в щитовой. На всякий случай.
– Вы заметили, как сияет наша Барби? – спросила меня Ариэль. – Первый раз вижу ее такой. Как я рада!
– А чему вы радуетесь?
– Тому, что Барбара нашла себе этого мужчину. Интересно, он нанялся к Харконенам или к Кохэгенам?
На миг я подумал, что Барби привела с собой пресловутого Бельмондо, о котором говорил Бенджен. Но… нет, этот интеллигентный парень не тянул ни на наемника, ни на киллера. Он был похож на музыканта, ученого, инженера, но с автоматом наперевес я его себе представить решительно не мог.
И какой из него Бельмондо? Примерно такой же, как из меня Питер Мейхью[13].
Я сидел в щитовой, и мне было грустновато. Причин этой грусти я понять не мог, просто сидел и грустил. Такого раньше со мной не случалось: я жил, не испытывая сильных эмоций – ни радости, ни грусти, ни страха, ни гнева, ни влюбленности. Разве что восхищение было мне знакомо. В Хоулленде я стал совсем другим, как говорится, палитра моих чувств обогатилась множеством новых красок, и я удивлялся этой перемене.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем в дверь осторожно постучали. Ариэль? Но когда дверь открылась, я увидел не ее, а Барбару.
– Какое разочарование, да? – спросила она, входя и усаживаясь на незанятый стул из двух, находившихся в помещении. – Вы ждали не меня, ведь так?
– Никого я не ждал, – я взял чашку чая, оставленного Ариэль, и отхлебнул. Чай совсем остыл.
– Фокс, все ученые мужи такие или вы какое-то непонятное исключение? – ехидно поинтересовалась Барбара.
– Смотря в чем, – чистосердечно ответил я. – Но вообще-то я никогда не считал себя таким уж исключительным.
– Вы все время уходите от разговора! – сказала она с ноткой раздражения. – Нет, вы вообще все время уходите.
– От чего? – спросил я. Мне было интересно, что ей от меня нужно настолько, что она оставила своего элегантного Пьера и пришла в мое скучное узилище.
– От своего сердца! – едва ли не воскликнула она. – От своих чувств, черт побери! Такое впечатление, что все это видят, кроме вас.
– Что, собственно, видят все?
– То, что вам нравится Ариэль. А вы нравитесь ей.
