– Итак, Нан, Том уходит в новую жизнь, вырвавшись из оков старой привязанности. Отпусти его, а сама сосредоточься на работе, ибо ты создана для этой профессии и когда-нибудь станешь ее гордостью, – произнесла миссис Джо с одобрением.
– Надеюсь на это. Да, кстати, в деревне вспышка кори, скажите девочкам, чтобы не ходили в дома, где есть дети. Ужасно будет, если они все слягут к началу семестра. Ну, я побежала к Дейзи. Жутко интересно, что она скажет Тому. Вот ведь весело, да?
И Нан исчезла, смеясь шутке с такой искренностью, что стало ясно: новости она приняла спокойно, «в девичьей думе, чуждая страстям»[400].
«За Деми я стану приглядывать, однако другим не скажу ни слова. Мег любит сама определять судьбу своих детей и замечательно с этим справляется. Впрочем, наш милый пеликан наверняка встопорщит перышки, узнав, что ее сыночек подхватил болезнь, эпидемия которой, похоже, так и бушует этим летом в наших краях».
Миссис Джо имела в виду вовсе не корь, а куда более пагубный недуг, имя которому «любовь»: он поражает целые народы, не ведая разницы между весной и осенью, а зимние забавы и летний досуг рождают целые букеты помолвок, заставляя молодых людей, точно птичек, разбиваться на пары. Началось все с Франца, Нат страдал хронической формой, а Том заразился внезапно; теперь симптомы проявились и у Деми, а хуже всего – ее собственный Тед накануне невозмутимо заявил:
– Мумуля, мне было бы веселее, если бы у меня была собственная душенька, как и у всех.
Если бы ненаглядный сыночек спросил, можно ли ему поиграть с динамитом, миссис Джо и то бы так не переполошилась – и не отказала бы ему с той же непререкаемостью.
– Видишь ли, Барри Морган говорит, мне нужно ее завести, и предложил выбрать какую покрасивее из наших здешних. Я первым делом спросил Джози, но она только фыркнула, тогда я решил: пусть Барри выбирает. Ты сама говоришь – это помогает остепениться, а я хочу быть степенным, – пояснил Тед серьезным тоном, который в любом другом случае привел бы его маму в восторг.
– Боже праведный! Куда же мы катимся в этом нетерпеливом веке, когда и мальчики, и младенцы выдвигают такие требования – им только дай поиграть с одной из самых священных вещей на свете? – воскликнула миссис Джо и, в нескольких словах обрисовав истинную суть обсуждаемого предмета, выставила сына за дверь – крепнуть телом на бейсболе и прогуливаться с «душенькой» Окту.
И тут вдруг Том взорвал свою бомбу, – скорее всего, ущерб будет значительным; да, одна ласточка весны не делает, но одна помолвка влечет за собой другие, а почти все ее мальчики как раз достигли того пылкого возраста, когда из искры всегда готово возгореться пламя, – вспыхнув, оно или быстро угаснет, или станет дарить тепло и свет до конца дней. Помешать этому невозможно, остается лишь давать советы, чтобы молодые люди принимали взвешенные решения и были достойны своих подруг. Вот только из всех уроков, которые миссис Джо попыталась преподать своим воспитанникам, этот, чрезвычайно важный, оказался самым тяжелым: дело в том, что любовь превращает в безумцев даже святых и мудрецов, нельзя ждать от юных существ, что они избегнут заблуждений, разочарований и ошибок – и не познают восторгов – этого сладостного безумия.
«Видимо, это неизбежно, ведь мы живем в Америке, так что не буду слишком переживать; мне остается лишь надеяться, что новые подходы к образованию позволят вырастить достойных, жизнерадостных, умелых и умных подруг для моих мальчиков. Еще хорошо, что не вся дюжина сейчас у меня на руках – я бы окончательно потеряла рассудок, потому что предчувствую: впереди ждут беды и осложнения куда серьезнее, чем все лодки, велосипеды, ослы и Доры Тома», – размышляла миссис Джо, пытаясь вернуться к позабытым гранкам.
Том был весьма доволен тем, какое сильное впечатление его помолвка произвела на тесный мирок Пламфилда.
