В этот миг кто-то поднес спичку к запальнику (возможно, случайно — позднее с этим разбирались), и громовой удар, который услышали и ощутили в Городе Сильвия с Обероном, прокатился над Эджвудом, сопровождаемый хлопаньем окон, звоном безделушек на этажерках и фарфоровой фигурки в старой спальне Вайолет. Сестры присели, спрятав головы в плечи.
— Что там такое? — воскликнула Тейси.
Сестры переглянулись.
— Гром, — отозвалась Лили, — гром среди зимы. Или нет.
— Реактивный самолет, — предположила Тейси, — преодолел звуковой барьер. Или нет.
— Динамит, — сказала Люси. — На границе штата. Или нет.
Ненадолго замолкнув, сестры склонились над работой.
— Интересно. — Тейси оторвала взгляд от наполовину повернутых пялец. — Ну ладно. — Она выбрала другую нитку.
— Не надо. Это курам на смех. — Люси критически осмотрела стежки, сделанные Лили.
— Это же лоскутное одеяло. Чем пестрее, тем лучше.
Люси с сомнением почесала в затылке.
— Оно должно быть пестрым, а не смешным.
— Пестрым и смешным. — Лили продолжала работать. — Это большой зигзаг.
— Черри Лейк. — Тейси подняла иголку, держа ее напротив бледно освещенного окна, которое перестало дребезжать. — Думала, у нее есть двое ухажеров. На днях...
— Это кто-то из Вулфов? — спросила Лили.
— На днях, — продолжала Тейси (не сумев с первой попытки продеть в игольное ушко нитку, зеленую как ревность), — Вулф дрался не на жизнь, а на смерть с...
— С соперником.
— С третьим парнем; Черри даже не знала. В лесу. Она...
— Соперников трое, — запела Люси, и при повторе к ней присоединилась, октавой ниже, Лили: — Трое-трое; беленьких мальчиков двое-двое, разодеты в зеленый наряд[235].
— Она нам вроде как двоюродная сестра, — говорила Тейси.
— Одна есть одна, — пели сестры.
— Она потеряет их всех.
— ...И совсем одинока, и так будет всегда.
— Нужно пользоваться ножницами, — заметила Тейси, видя, как Люси наклоняется, чтобы перекусить нитку.
— Следи за своими...
— Делами, — дополнила Лили.
— Телами, — поправила Люси.
Они запели снова:
— Четверо евангелистов.
— Убежали, — подхватила Тейси. — Прочь.
— Только и видели их.
— Во всяком случае, не скоро. Все равно, что никогда.
— Оберон...
— Прадедушка Август.
— Лайлак.
— Лайлак.
Иглы, которые они протаскивали сквозь ткань, блестели на конце длинной нити, затем нитка становилась все короче, приходилось ее обрезать и втягивать другую. Голоса сестер звучали так тихо, что трудно было разобрать, кому принадлежала та или иная реплика, и даже определить, ведут ли они связную беседу или просто бормочут себе под нос.
— Вот было бы забавно увидеть их всех снова, — сказала Лили.
— Все вернулись домой.
— Разодеты в зеленый наряд.
— Попадем ли мы туда? Все мы? Где это произойдет, скоро ли, в какой части леса, в какое время года?
— Попадем.
— Почти все.
— Туда, скоро, еще при жизни, где угодно, в середине лета.
— Что за неразбериха, — воскликнула Тейси и вынула, чтобы показать сестрам, пригоршню предметов из своей рабочей шкатулки, где похозяйничал то ли ребенок, то ли кошка: красную, как кровь, шелковую нитку, черную хлопчатобумажную штопку, моток некрашеной шерсти, одну-две булавки и, похожий на паука, блестящий лоскуток, вращавшийся на конце нитки.
Вначале Хоксквилл не могла определить, куда забросила себя с помощью своего Искусства: в недра земли, на дно морское, в средоточие пламени или воздуха. Рассел Айгенблик позже расскажет ей, что те же затруднения переживал неоднократно и он за время своего долгого сна и что сокрыт он был, возможно, во всех четырех местах сразу — в четырех уголках земли. Старинное предание помещает его, разумеется, в гору, а Годфри из Витербо[237] — в море; сицилийцы предпочитают пламень Этны, Данте же отвел ему место в Раю или его подступах, хотя вполне мог бы, из мстительных соображений, отослать его вместе с внуком в Ад[238].
