От автора знаменитого «Белого отеля» — возврат, в определенном смысле, к тематике романа, принесшего ему такую славу в начале 80-х.В промежутках между спасительными инъекциями морфия, под аккомпанемент сирен ПВО смертельно больной Зигмунд Фрейд, творец одного из самых живучих и влиятельных мифов XX века, вспоминает свою жизнь. Но перед нами отнюдь не просто биографический роман: многочисленные оговорки и умолчания играют в рассказе отца психоанализа отнюдь не менее важную роль, чем собственно излагаемые события — если не в полном соответствии с учением самого Фрейда (для современного романа, откровенно постмодернистского или рядящегося в классические одежды, безусловное следование какому бы то ни было учению немыслимо), то выступая комментарием к нему, комментарием серьезным или ироническим, но всегда уважительным.Вооружившись фрагментами биографии Фрейда, отрывками из его переписки и т. д., Томас соорудил нечто качественно новое, мощное, эротичное — и однозначно томасовское… Кривые кирпичики «ид», «эго» и «супер-эго» никогда не складываются в гармоничное целое, но — как обнаружил еще сам Фрейд — из них можно выстроить нечто удивительное, занимательное, влиятельное, даже если это художественная литература.The Times«Вкушая Павлову» шокирует читателя, но в то же время поражает своим изяществом. Может быть, этот роман заставит вас содрогнуться — но в памяти засядет наверняка.Times Literary SupplementВ отличие от многих других британских писателей, Томас действительно заставляет читателя думать. Но роман его — полный хитростей, умолчаний, скрытых и явных аллюзий, нарочитых искажений — читается на одном дыхании.Independent on Sunday
Посвящается Эндрю и Маргарет Хьюсон
Мне снится, как часто снилось и раньше, что он опять здесь. Главную роль при этом играет не то, что я томлюсь по нему, а то, что он томится по мне. В первом из таких сновидений он откровенно сказал: «Я всю жизнь так томился по тебе».
Ощущение такое, что, пока я занимаюсь своими делами, он бродит рядом (по вершинам гор и холмов). Наконец он зовет меня. Я чувствую огромное облегчение и льну к нему, плачу — мы оба привыкли к таким моим слезам. Нежность. Мысли путаются.
В 1938 году Зигмунду Фрейду удалось уехать из Вены в Лондон. Вместе с супругой Мартой, младшей дочерью Анной и свояченицей Минной Бернайс он поселился сначала в Примроуз-Хилл, а затем в Мэрсфилд-Гарденз, в Хэмпстеде. Там он и скончался 23 сентября 1939 года. Анна Фрейд, выдающийся детский психоаналитик, вплоть до своей кончины в 1982 году жила и работала в этом доме, где ныне располагается музей Фрейда.
Большая часть первой главы «Вкушая Павлову» позаимствована из главы одиннадцатой моего романа «Ложе лжи»{1}, где этот текст произносится в шаманском трансе советским поэтом.
Существование почти невыносимо. К счастью, Шур обещает сдержать свое обещание.
— Положит ли эта война конец всем войнам? — спрашивает он.
— Для меня уж вне всяких сомнений, — отвечаю я.
Тогда даже у Анны отойдет от сердца.
Мне снится, что мы живем на кобыльем поле.{2} Должно быть, это связано с воспоминанием о том, как я в первый раз увидел гениталии матери — первый, но отнюдь не последний, так как мы все жили в одной комнате.
Я никогда не мог смотреть на пышный черный куст волос внизу ее живота, не мечтая при этом отправиться вместе с отцом в тот темный, тянущийся от самых Карпат моравский сосновый бор, что окружал наш дом. Постоянное лицезрение этих густорастущих волос породило во мне неизбывную любовь к природе, дикой природе. Стоит мне увидеть картину с изображением глухого, темного леса, как меня одолевает зуд: я должен пойти туда.
Если я и сделал хоть что-то ценное, так это привил моим читателям любовь к лесным чащам, научил их чувствовать очарование этой безмерной тиши, прекрасных потаенных цветов, густых запахов, дыхания листьев, дразнящих проблесков солнечного или лунного света, пробивающегося через верхушки деревьев.
Счастлив младенец, сердце которого наполняется страстью к лесу оттого, что отец прямо на его глазах совокупляется со своей молодой женой.
Моя мать была женщиной крайне набожной и благочестивой. Мне очень нравилось, когда она позволяла мне заглянуть в свои лесные чащи. Наша комната была ковчегом, но мне совсем не хотелось, чтобы голубь принес нам зеленый лист. Я ненавидел голубя. Мне больше нравился ворон, этот черный лист, оторвавшийся от темного леса.{3}
Мне были неинтересны другие дети, товарищи моих игр; они так мало значили для меня, что однажды все разом поднялись над полем и исчезли, как ангелы.
Как и моему пациенту Человеку-Волку, мне повезло или не повезло: я лежал без сна в ту ночь, когда пять свечей моей судьбы мерцали на дереве за окном. Свечи мерцали на выбеленном луной дереве, как свечи на рождественской елке. Некоторые отрицают, что свечи — самые разные свечи — мерцают для каждого ребенка, когда ему или ей исполняется три или четыре года. Отрицать это, конечно же, глупо — просто когда эти свечи горят глубокой ночью, большинство детей крепко спит.
Свечи представляют собой руку, протянутую нам в жизни, на всю жизнь. В моем случае первая и самая главная свеча означала темный лес. Как я уже сказал, я возвращался туда снова и снова. Вторая свеча означала тривиум, место, где сходятся три дороги. Для меня совершенно бесспорно, что я — Эдип, а Эдип — это я. Должен пояснить, что я не сторонник теории реинкарнации. Для меня также абсолютно ясно, что я к тому же — и Мария Романова{4}, чья жизнь наложилась на мою. Но употребление мною прошедшего времени — «наложилась» — является лишь необходимой условностью. На самом деле жизнь знает только настоящее время, жизнь — это всегда «сейчас». И вот сейчас, в этот настоящий момент, Эдип стоит на распутье и убивает несносного старикашку, своего отца. Я стою на том распутье.
