— Сама ты важничаешь, — рассердился Чарли. — Думаешь, что такая уж большая, а на самом деле всего на два года старше меня.
— Я скоро поступлю в музыкальную академию, — объявила Фанни, — все говорят, что у меня чудный голос и необыкновенные, удивительные способности! Меня примут на казенный счет. И жить там буду. Слышишь, у-ди-ви-тель-ные спо-соб-но-сти!
— А меня, когда я был у дедушки, поставили на стол, я представлял, рассказывал всякие истории и пел песни. Все громко смеялись и хлопали в ладоши. А потом мне дали горячего пуншу — он был такой крепкий и сладкий — и пирожных, и варенья. Дедушка меня обнял и поцеловал, а его знакомые говорили, что никогда не видели такого удивительного мальчика и что из меня наверное выйдет необыкновенный человек.
— Чарли! — раздалось из соседней комнаты, — поди сюда! Вычисти-ка мне сапоги, сынок! Мне пора уходить.
Чарли побежал к отцу.
Семья молча принялась за скудный завтрак. На пороге появился отец семьи, Джон Диккенс. — мужчина средних лет, толстый и неуклюжий. У него совсем не было волос и большая, гладкая голова его была похожа на яйцо. На нем был темно-коричневый сюртук, порядком-таки истасканный, и такие же панталоны; из-под жилета важно торчал высокий крахмальный воротничок. В руках он вертел трость из черного дерева с красивым набалдашником, а на верхней пуговице его сюртука висел лорнет. Впрочем, лорнет висел для одного только украшения. Он очень редко приставлял его к глазу, а приставляя, не мог ничего видеть.
Жена тяжело вздохнула.
— Я прямо не знаю, что нам дальше делать, Джон, — сказала она жалобным голосом. — Молочница требует денег. Мы должны ей за целый месяц. Сегодня она не дала нам молока. Дети остались совсем голодные. Они плакали. Я так измучилась с ними, что не знаю прямо, что и делать… Не шуми, когда старшие разговаривают! — Она шлепнула младшую девочку.
Девочка заревела.
— Молчать, не то я не так еще отшлепаю!.. Фанни, да убери их куда-нибудь подальше! Сил моих нет больше возиться с ними.
— Успокойся, моя дорогая, — поспешно сказал Диккенс, присаживаясь к столу. — Необходимо найти какой-нибудь выход, и выход будет найден. Тебе, конечно, известно, что сам я сейчас в крайне тяжелом положении. Мне необходим некоторый… некоторый промежуток времени чтобы приискать службу и уладить свои дела. Но я ищу, моя дорогая, я ищу… — Джон Диккенс описал в воздухе рукою круг, как будто показывая, как он ищет.
— Я знаю, Джон, — воскликнула его жена, заливаясь слезами. — Я ведь никогда не упрекала тебя и теперь не упрекаю. Я никогда и ни за что не расстанусь с тобой. Но что мне делать?.. Я устала, Джон, я страшно устала… Маленький кричал сегодня от голода с раннего утра. Уголь весь вышел, завтра нечем будет топить. Что нам делать?.. Что нам делать?..
— Успокойся, моя милая, говорю тебе, успокойся! Я придумал прекрасный выход. — Джон Диккенс важно встал и повертел своей тростью. — Женщина с твоими необыкновенными талантами и познаниями, краса и гордость семьи, может быть опорой своего мужа в трудную минуту его жизни. — Тут Джон Диккенс тяжело вздохнул. — Ты прекрасно можешь руководить молодым поколением. Многие родители счастливы будут посылать тебе своих детей и вверять их твоей заботе за небольшую плату. Необходимо, конечно, переехать на другую квартиру: здесь слишком глухо и все наши соседи слишком глупые люди, неспособные оценить тебя. Я сам сейчас же пойду и найду подходящую квартиру; я велю напечатать объявление. Мы разбогатеем, милая, ты увидишь, что мы скоро разбогатеем.
Чарли с жалостью и удивлением глядел на отца. Он не верил ни необыкновенным познаниям матери, ни тому, что они разбогатеют. Сколько раз уже отец собирался разбогатеть. А на самом деле они все больше беднели и вот теперь дошли до полной нищеты.
— Ты забываешь, Джон, что у нас нет ни копейки денег. Как можем мы переехать на новую квартиру? И чем ты заплатишь за объявление?
— Необходимо продать все, что только возможно — ответил Джон Диккенс, обводя комнату глазами. — Продадим этот буфет.
Но тут мистрисс Диккенс снова расплакалась:
— Наша лучшая вещь, одна только у нас и осталась. Он был весь уставлен дорогой посудой, когда мы жили в Портсмуте. Чарли, помнишь как мы праздновали в Портсмуте день твоего рождения? Нет, ты конечно, не помнишь. Ты был тогда совсем еще маленький, тебе только что исполнилось два года. У нас тогда подавали жаркое… Жареного поросенка… погоди-ка! Впрочем, нет. Кажется это были куропатки. Отчего же я вдруг вспомнила жареного поросенка? Ах, да… мы обедали у моей тетушки, там подавали жареного поросенка. На мне тогда было платье все в мелких оборочках… Фанни, ты меня даже не слушаешь. Ты совсем как папа, никогда не слушаешь, что тебе говорят… Она совершенно как ты, Джон. Когда тебе говоришь о делах, ты смотришь так, как будто в голове у тебя все перепуталось. Ведь я объясняю тебе суть дела. Ты никогда не можешь вовремя понять, чего я хочу.