От жары и запаха сосновой полироли, которой Ида натерла столы, у Гарриет разболелась голова. В столовой среди сваленных в кучу газет раскорячился массивный сервант из “Напасти”. На верхней полке у него стояли два овальных блюда, похожих на вытаращенные глаза, а сам сервант, полуприсев на гнутых ножках – будто встав в стойку, – слегка, бочком, отклонился от стены, словно запыленный старый рубака, который готовится перемахнуть через стопки газет. Протискиваясь мимо него, Гарриет ласково провела по дверцам рукой, и старый шкаф как будто вытянулся в струнку, услужливо позволив ей пройти.
Ида Рью сидела в гостиной в своем любимом кресле – в нем она и обедала, и пришивала пуговицы, и лущила горох перед телевизором. Да и само кресло, мягкое, удобное, с пообтершейся твидовой обивкой и сбившейся в комки подкладкой, стало похоже на Иду, как, бывает, собака становится похожей на хозяина; иногда Гарриет, если не могла заснуть, спускалась в гостиную и сворачивалась клубочком в кресле, прижимаясь щекой к коричневому твиду, напевая себе под нос странные старинные песни, которые пела только Ида, песни, которые Гарриет слышала в детстве, старые песни, загадочные, как само течение времени – песни о призраках, и разбитых сердцах, и любимых, что сгинули навеки:
Эллисон, скрестив ноги, лежала на полу возле кресла. Они с Идой смотрели в окно. В окне висело низкое оранжевое солнце, в подрагивающем от зноя вечернем воздухе топорщились телеантенны на крыше миссис Фонтейн.
До чего же она любила Иду! Чувство нахлынуло на нее так, что у Гарриет даже голова закружилась. Не обращая ни малейшего внимания на сестру, Гарриет подбежала к Иде и пылко обняла ее. Ида вздрогнула:
– Господь милосердный, – сказала она, – а ты откуда взялась? Гарриет закрыла глаза и уткнулась лицом в ее теплую и влажную шею: от Иды пахло гвоздикой, чаем, дымком и еще какой-то еле уловимой сладкой горечью, которую Гарриет, однако, распознала бы везде, потому что, по ее мнению это и был запах любви.
Ида расцепила руки Гарриет.
– Еще придушишь ненароком, – сказала она. – Гляди. Мы во-он за той птичкой на крыше смотрели.
Не оборачиваясь, Эллисон сказала:
– Он каждый день прилетает.
Гарриет прикрыла ладонью глаза от солнца. У миссис Фонтейн на крыше, на краешке аккуратно обложенной кирпичами трубы сидел красноперый дрозд: щеголеватый, грудь колесом, глазки живые, внимательные и на каждом крыле – по ослепительному алому штриху, будто по эполету.
– Еще тот чудилка, – сказала Ида. – Он вот как поет.
Она сжала губы и умело передразнила пение птицы: то было не тягучее попискивание лесных дроздов, которое резко скатывалось в сухенький стрекот – тц-тц-тц, как у сверчков, а потом опять взмывало вверх захлебывающимися, хмельными трелями, и неясное, в три ноты, посвистывание синиц, и даже не резкий, похожий на скрип ржавых дверных петель, зов голубой сойки. То был отрывистый, клекочущий, незнакомый вскрик, словно предупреждение – беррррегиии! – который обрывался тихим, мелодичным свистом.
Эллисон рассмеялась:
– Глядите! – воскликнула она, привстав на колени, потому что птица встрепенулась и, как будто прислушиваясь, склонила набок глянцевитую головку. – Он тебя слышит!
– Сделай так еще! – попросила Гарриет.
Иду просто так не уговоришь показать им, как поют птицы, всегда надо подгадывать, чтобы у нее было подходящее настроение.
– Да, Ида, пожалуйста!
Но Ида только засмеялась и покачала головой:
– Небось, помните, – сказала она, – старую сказку про то, откуда у дрозда красные крылья?
– Нет, – хором ответили Гарриет с Эллисон, хотя всё они, конечно, помнили.
Теперь, когда они стали старше, Ида все реже и реже рассказывала им сказки, о чем они очень жалели, потому что Идины сказки были странными, безумными и очень страшными: она рассказывала им об утонувших детях и лесных призраках, и о том, как гриф на охоту ходит, и о том, что еноты с золотыми клыками кусают младенцев прямо в колыбелях, и о том, как в заколдованных блюдцах молоко ночью превращается в кровь…
– Ну так вот, давно-предавно, – начала Ида, – жил да был уродливый карлик-горбун, и до того он всех ненавидел, что однажды решил сжечь весь мир. И вот так он разозлился, что взял в каждую руку по факелу да и пошел к большой-пребольшой реке, где жили все животные. А тогда, в стародавние времена, не было таких речушек да ручейков поплоше, как сейчас вот. Была только одна река.
Птица захлопала крыльями, быстро, деловито снялась с крыши и улетела.
– Ох, надо же. Вот и нет его. Видать, не хочет мою сказку слушать, – шумно вздохнув, Ида поглядела на часы и – к превеликому недовольству Гарриет – встала и потянулась. – Да и мне домой пора.
– Ну хотя бы нам расскажи!
– Завтра доскажу.
