– Ида, не уходи! – закричала Гарриет, когда Ида Рью, тяжело вздохнув, нарушила их тихую идиллию и потихоньку поплелась к двери, как будто у нее ноги болели: бедняжечка Ида. – Ну пожалуйста!
– Да уж я завтра вернусь, – не оборачиваясь, усмехнулась Ида, пристроила под мышку коричневый бумажный пакет с продуктами и тяжело затопала к выходу. – Это уж будь спокойна.
– Слышь, Дэнни, – сказал Фариш. – Риз уезжает, поэтому нам бы надо пойти на площадь да послушать Юджиновы… – он неопределенно помахал рукой в воздухе, – сам знаешь. Туфту эту религиозную.
– Зачем? – Дэнни отодвинулся от стола. – Зачем нам его слушать?
– Малый завтра уезжает. И, как пить дать, с утра пораньше.
– Ну так давай прямо сейчас смотаемся к миссии да засунем товар ему в грузовик.
– Нельзя. Он куда-то уехал.
– Черт, – Дэнни задумался. – А ты где думаешь прятать? В моторе?
– Я такие места знаю, что фэбээровцы могут хоть на части этот грузовик разобрать и в жизни ничего не найти.
– И долго ты?.. Говорю, долго ты, – повторил Дэнни, увидев, как во взгляде Фариша вспыхнула злоба, – будешь товар прятать?
Фариш после выстрела в голову стал глуховат на одно ухо, как обторчится – делался параноиком и тогда уж как-то очень извращенно все недослышал, например, попросишь его дверь закрыть или соль передать, а ему кажется, что ты его в жопу послал.
– Долго ли, говоришь? – Фариш поднял руку, растопырил все пять пальцев.
– Ну, значит так. Вот как мы поступим. Черт с ними, с проповедями, мы лучше сразу потом наведаемся в миссию. Я их наверху буду убалтывать, а ты в это время товар засунешь в грузовик, уж куда там ты хочешь, и делов-то.
– Меня вот что беспокоит, – вдруг сказал Фариш. Он уселся за стол рядом с Дэнни и принялся ножом вычищать грязь из-под ногтей. – Возле Джинова дома машина щас стояла. Он мне насчет нее позвонил.
– Машина? Что за машина?
– Штатская. Они остановились возле дома, – Фариш гнилостно на него дыхнул. – Сорвались с места, как только Джина в окне заметили.
– Да вряд ли тут что серьезное.
– Чего? – Фариш подался назад, заморгал. – Не шепчи ты мне тут. Терпеть не могу, когда ты еле шепчешь.
– Говорю, ничего серьезного, – Дэнни внимательно поглядел на брата, покачал головой. – Да кому Юджин сдался?
– Им не Юджин нужен, – мрачно сказал Фариш, – а я. Говорю тебе, федералы на меня уже оттакенной толщины досье собрали.
– Фариш.
Только бы Фариш снова не завел свою волынку про федеральные власти, только не сейчас, когда он под наркотой по уши. Он тогда всю ночь нудить будет и еще весь следующий день.
– Слушай, – сказал он, – если бы ты только уплатил тот налог… Фариш злобно на него зыркнул.
– Только вчера очередное извещение пришло. Фариш, если ты не будешь платить налоги, тебя в тюрьму упекут.
– Не в налогах дело, – ответил Фариш. – Государство мне уже двадцать лет в жопу дышит.
Когда на кухню вошла мать, Гарриет, ссутулившись и обхватив голову руками, сидела за кухонным столом. Она понадеялась было, что мать спросит, в чем дело, и поэтому ссутулилась еще сильнее, но та ее даже не заметила и направилась прямиком к морозильнику, откуда выудила огромное полосатое ведерко мороженого с кусочками мятных леденцов.
Гарриет смотрела, как мать встает на цыпочки, достает с верхней полки винный бокал, а потом старательно запихивает туда ложкой шарики мороженого. На ней была очень старая ночная сорочка с полупрозрачным светло-голубым подолом и ленточками у ворота. В детстве Гарриет обожала эту сорочку, потому что у Голубой Феи в книжке про Пиноккио был точно такой же наряд. Но теперь сорочка выцвела, посерела по швам и стала просто старой.
Мать Гарриет развернулась, чтобы убрать мороженое в морозилку, и заметила нахохлившуюся Гарриет.
– Что случилось? – спросила она, хлопнув дверцей морозильника.
– Начнем с того, – громко ответила Гарриет, – что я умираю с голоду.
Мать легонько, вежливо нахмурилась и затем (нет, пожалуйста, мысленно просила ее Гарриет, только не говори это) именно это и спросила:
– Хочешь мороженого?
– Я. ненавижу. такое. мороженое, сколько раз можно повторять!
– А?
– Мама, я ненавижу мороженое с мятными леденцами! – На Гарриет накатило отчаяние: неужели ее вообще никто не слушает? – Терпеть его не могу! Никогда его не любила! Его, кроме тебя, вообще никто не любит!
Она с удовлетворением отметила, что мать ее слова задели.
– Ну, прости… я думала, нам всем бы хорошо сейчас съесть что-то легкое и холодненькое. сейчас так жарко по вечерам.
– Мне – нет.
– Ну, пусть тогда Ида тебе что-нибудь приготовит.
– Ида ушла!
– И ничего тебе не оставила?
– Ничего!
Ничего, чего Гарриет бы хотелось: один тунец и все.
– Так, и чего тебе тогда хочется? Такая жарища. тебе вряд ли хочется плотно поужинать, – с сомнением сказала мать.
– Нет, хочется!
Дома у Хили, и в жару, и не в жару, всегда ужинали по-настоящему, всегда съедали по жирному, обильному, горячему ужину, от которого у них вся кухня раскалялась: ростбиф, лазанью, жареных креветок.
Но мать ее не слушала:
– Тогда, может, тост, – бодро сказала она и убрала ведерко с мороженым в холодильник.
– Тост?!
– А что, что не так?
