Ему вдруг захотелось писать, ему в жизни так сильно не хотелось писать, и он, сам едва понимая, что делает, затеребил молнию на ширинке, отскочил от двери и помочился прямо на ковер: скорей-скорей-скорей, он аж подпрыгивал от нетерпения, совершенно позабыв про Гарриет, потому что, когда родители стращали его всякими психами, невольно заронили ему в голову и кое-какие странные идеи – например, он панически боялся, что похитители не выпускают украденных детей в туалет, и им приходится ходить под себя, прямо там, где их держат, а они ведь могут быть привязаны к грязному матрасу, заперты в багажнике, зарыты в гробу с трубочкой для кислорода…
Вот та-а-а-к, подумал он, дурея от облегчения. Теперь, даже если реднеки и станут его пытать (складными ножами, гвоздодерами, да чем угодно), по крайней мере он не обмочится, не доставит им такого удовольствия. Тут он услышал позади какой-то шорох, и сердце у него так и запрыгало в груди, как колеса по гололеду.
Но там была всего-навсего Гарриет, она привалилась к дверному косяку – маленькая, глаза огромные, как лужицы чернил. Он так ей обрадовался, что даже не подумал, не видела ли она часом, как он тут писал.
– Идем, покажу кое-что, – безучастно сказала она.
Она была так спокойна, что его страх тотчас же улетучился. Она прошел за ней следом в соседнюю комнату. Едва он вошел, как гнилостный, тельный запах – ну как же он сразу его не опознал? – ударил ему в нос с такой силой, что он как будто даже ощутил его на языке.
– Гос-споди, – сказал он, зажимая нос.
– А я говорила, – сухо сказала Гарриет.
Почти весь пол был заставлен ящиками – кучей ящиков, – которые поблескивали в слабом свете; белые пуговки, битое стекло, осколки зеркал, шляпки гвоздей, дешевые побрякушки тихонько вспыхивали в полумраке, будто бы Гарриет с Хили попали в пиратскую пещеру с награбленными сокровищами, где из грубо сколоченных сундуков вываливаются небрежными грудами алмазы, серебро и рубины.
Хили посмотрел вниз. Прямо рядом с ним стоял ящик, в котором свернулся кольцами полосатый гремучник и – цык, цык, цык – постукивал хвостом. Уголком глаза он заметил, как еще одна змейка – пестрая буква
Тут он увидел, что Гарриет толкает к запертой двери перевернутый ящик. Она остановилась, откинула волосы с лица:
– Эту я забираю, – сказала она. – Помогай.
Эмоции захлестнули Хили. Он понял, что до этих самых пор вообще не верил Гарриет; теперь же азарт забурлил в нем ледяными пузырьками, опасным, восхитительным покалыванием, будто просочилось сквозь течь в лодке студеное зеленое море.
Гарриет, плотно сжав губы, вытолкала ящик на свободное пространство, потом перевернула его набок.
– Мы ее отнесем… – она помолчала, потерла руки, – мы ее отнесем вниз, спустим по лестнице.
– Но мы же не сможем по улице этот ящик тащить!
– Просто помоги, ладно? – пыхтя, Гарриет дергала застрявший ящик.
Хили пошел к ней. Протискиваться между ящиками было неприятно, он все время смутно чувствовал невидимое движение за сетками – которые, кстати, были не толще оконных, ногой продавить легче легкого. Там разрывались, распадались и вновь смыкались круги, мерзким, безмолвным потоком текли один за другим черные ромбы. В голове у него шумело. Это все понарошку, твердил он себе, понарошку, это просто сон – и действительно, много лет спустя, уже совсем взрослый Хили иногда во сне будет проваливаться в эту смердящую тьму, в шипящую сокровищницу кошмаров.
Величественная, вытянувшаяся в струнку кобра, которая сидела в ящике в одиночестве и раздраженно покачивалась, когда они толкали ящик, вовсе не показалась Хили странной, он вообще думал только о том, как отвратительно она перекатывается из стороны в сторону, и о том, что нужно руки держать подальше от сетки. Они мрачно дотолкали ящик до задней двери, которую Гарриет отворила и распахнула пошире. Вместе они подняли ящик, вытащили его на внешнюю лестницу (кобра потеряла равновесие и теперь билась о стены с сухим яростным стуком) и поставили на землю.
На улице было совсем темно. Зажглись фонари, над каждым крыльцом загорелись лампочки. У Хили с Гарриет кружились головы, они оба боялись даже взглянуть на ящик, где со злобным неистовством колотилась кобра, и ногами затолкали его под дом.
Подул зябкий ночной ветерок. У Гарриет руки покрылись мелкими острыми пупырышками. Откуда-то сверху – за углом, не видно, где именно – послышался шум: стукнула по перилам дверь-сетка, захлопнулась с грохотом.
– Погоди-ка, – сказал Хили.
