Было так тихо, что Хили занервничал. Сразу вспомнилось, что так же тихо было утром, после того как они с кузеном Тоддом, который был постарше него, стащили из чьего-то незапертого “линкольна” перед “Загородным клубом” бутылку рома в бумажном пакете и выпили примерно половину. Пока родители Хили и Тодда прохлаждались на гавайской вечеринке возле бассейна, поглощая фуршетные сосисочки на шпажках, они с Тоддом позаимствовали гольф-мобиль и врезались на нем в сосну, хотя этого Хили уже не помнил – в памяти у него отпечаталось только то, как он падает на бок и катится, катится, катится по отвесному склону за полем для гольфа. А когда у Хили свело живот, Тодд велел ему идти к буфету и побыстрее съесть как можно больше закусок, чтоб унять разбушевавшийся желудок. Потом он стоял на коленях, укрывшись за чьим-то “кадиллаком”, и его рвало, а Тодд хохотал так, что его подленькая веснушчатая рожица стала красной, как помидор. Хили каким-то образом добрался до дома и улегся в постель, хотя сам он этого не помнил. На следующий день, когда он проснулся, дома никого не было: все уехали в Мемфис без него, повезли Тодда с родителями в аэропорт.
Это был самый долгий день в жизни Хили. Он часами слонялся по дому в полном одиночестве – скучно, заняться нечем, да еще он пытался припомнить, что же все-таки вчера произошло, и боялся, что, когда родители вернутся, ему достанется на орехи – разумеется, так оно и вышло. Все деньги, которые ему подарили на день рождения, ушли на возмещение ущерба (большую часть, конечно, выплатили родители), и Хили пришлось писать письмо с извинениями владельцу гольф-мобиля. Телевизор ему смотреть тоже запретили – такое чувство, что лет на сто. Но хуже всего было, когда мать начинала громко сокрушаться, что он вор.
“Беда даже не в том, что он пил спиртное, – в миллионный, наверное, раз повторила она отцу, – а в том, что он его украл”.
Отцу, впрочем, до этих тонкостей дела не было, он вел себя так, будто Хили ограбил банк. Он с ним целую вечность не разговаривал, разве что соль за столом попросит передать, даже глядеть на него и то не глядел, да и вообще, после того случая дома у них все неуловимо переменилось. Тодд – музыкальный вундеркинд, первый кларнет в иллинойском детском оркестре – конечно же, свалил все на Хили, пока они были маленькие, он всегда так делал, поэтому хорошо, что они с ним нечасто виделись.
В телестудии гостья, какая-то знаменитость, вдруг сказала нехорошее слово (в игре нужно было рифмовать слова и участникам надо было придумать рифму, чтоб разгадать загадку)… Ведущий запипикал ругательство противным сигналом, будто наступил на собачью игрушку-пищалку, и погрозил звезде пальчиком, а та прихлопнула рот рукой, закатила глаза.
Черт, ну где же родители? Пусть бы уже пришли домой да отругали бы его, и все. “Плохая, плохая девочка!” – хохотал ведущий. Другие знаменитости тоже смеялись, запрокинув головы, и одобрительно ей аплодировали.
О прошлом вечере он старался не вспоминать. От воспоминаний утро сразу портилось, тускнело, будто от обрывков дурного сна. Хили твердил себе, что он ни в чем не виноват, совсем ни в чем, он ведь никого не ударил, ничего не испортил, не украл. Змею разве что, но вообще-то они ее так и не украли, она до сих пор под домом лежит. Еще он, правда, змей выпустил, ну и что с того? Да в Миссисипи змеи везде ползают, можно подумать, их кто-то считать станет. Он всего-то поднял задвижку, одну задвижечку. Что тут такого? Это ведь не то же, что угнать у члена муниципалитета гольф-мобиль и потом его разломать.
Домой он прокрался с черного хода – раскрасневшись, хватая ртом воздух – взглянул на висевшие над плитой часы и увидел, что время еще не позднее, всего-то девять вечера. Родители в гостиной смотрели телевизор. Теперь он жалел, что вчера не заглянул к ним, ничего им не сказал, даже не крикнул с лестницы: “Спокойной ночи!”, но тогда у него духу не хватило взглянуть им в глаза, и он трусливо прошмыгнул к себе в комнату, так ни с кем и не поговорив.
