– Нет, – ответил он. – Это не его почерк – змеи и тому подобная дрянь. Дольфус просто прислал бы кого-нибудь тебе жопу раскроить, да и все дела.
– Я, знаешь, о чем все думаю? – сказал Дэнни. – Помнишь девчонку, которая тогда в дверь постучалась?
– Я про нее тоже думаю, – сказал Фариш. – Я ее толком не разглядел. Откуда она взялась? Почему ошивалась возле дома?
Дэнни пожал плечами.
– Ты что, ее не спросил?
– Слушай, братан, – Дэнни старался говорить очень ровно, – тогда столько всего творилось.
– И ты ее отпустил? Ты говорила, что ребенка видала, – обратился Фариш к Гам. – Черного или белого? Мальчишку или девчонку?
– Да, Гам, – подхватил Дэнни. – Кого ты видела?
– Сказать по правде, – прошелестела бабка, – я и не разглядела как следует. Сами знаете, глаза у меня слабые.
– Один был ребенок? Или несколько?
– Я их не видела. Только когда бежала по дороге, слышала детский голос на эстакаде – кто-то кричал и смеялся.
– Девчонка эта, – сказал Юджин Фаришу, – она еще на площади была, когда мы с Лойалом проповедовали. Я ее вспомнил. Она на велосипеде ехала.
– Когда она к нам пришла, велосипеда не было, – сказал Дэнни. – Она просто убежала.
– Я просто говорю, что видел.
– По-моему, велосипед я видала, – сказала Гам. – Хотя точно не помню.
– Я хочу поговорить с этой девчонкой, – сказал Фариш. – Вы, значит, не знаете, чья она?
– Она говорила, как ее зовут, но не слишком уверенно. Сначала сказала, Мэри Джонс. Потом – Мэри Джонсон.
– Узнаете ее, если увидите снова?
– Я узнаю, – сказал Юджин. – Я там с ней минут десять стоял. Я ее хорошенько разглядел.
– Я тоже, – сказал Дэнни.
Фариш сжал губы.
– Копы приходили? – резко спросил он бабку. – Вопросы задавали?
– Я им ни словечка не сказала.
– Хорошо, – Фариш неуклюже потрепал бабку по плечу. – Я узнаю, кто это с тобой сотворил, – сказал он. – Найду их, и уж тогда они у меня попляшут.
Последние рабочие дни Иды были очень похожи на те несколько дней перед смертью Вини: бесконечные часы на кухонном полу возле коробки, где лежал кот – еще вроде бы живой, но тот Вини, которого они знали и любили, тот уже давно их покинул. “Горошек «Ле Сюр»” было написано на коробке. Так велико было отчаяние Эллисон, что черные буквы намертво отпечатались в ее памяти. Она лежала, уткнувшись носом в эти самые буквы, стараясь дышать в такт частым судорожным всхрипам кота, как будто своим дыханием хотела поддержать его на плаву. И какой же огромной ей с пола ночью виделась кухня – сплошные тени. Да и теперь смерть Вини отливала восковым блеском линолеума в кухне у Эди, трещала по швам, как ее застекленные буфеты (толпа тарелок набилась рядками на галерку и беспомощно на них таращилась), горела дурацким румянцем красных посудных полотенец и вишенок на занавесках. Глупые, добродушные вещи – картонная коробка, занавески в вишенку, горка пластиковых контейнеров – теснились теперь в горе Эллисон, бодрствовали с ней вместе, несли долгую, страшную ночную вахту. Теперь уходит Ида, и опять только вещи и могут выразить печаль Эллисон, разделить ее с ней. Мрачные ковры, мутные зеркала, сгорбленные, пригорюнившиеся кресла, даже старинные напольные часы застыли, будто вот-вот забьются в рыданиях. В серванте умоляюще заламывали руки фарфоровые венские волынщики и долтоновские девицы в кринолинах – чахоточный румянец, растерянные, запавшие глаза.
У Иды было полно дел. Она вымыла холодильник, разобрала и вычистила все кухонные шкафы, испекла банановый хлеб, сделала несколько кастрюлек мясного рагу, обернула их фольгой и поставила в морозилку. Она болтала и даже напевала что-то себе под нос, и вроде как совсем не унывала, суетилась, хлопотала, только вот Эллисон ни разу в глаза не взглянула. Однажды Эллисон показалось, что Ида плачет. Она робко застыла в дверях.
– Ты плачешь? – спросила она.
Ида Рью аж подпрыгнула – прижала руку к груди, рассмеялась.
– Да Господь с тобой! – отозвалась она.
– Ида, тебе грустно?
Но Ида только головой покачала и снова принялась за работу, а Эллисон убежала к себе в комнату и разревелась. Потом она будет жалеть, что целый час проплакала в одиночестве, когда у них с Идой оставалось так мало времени вместе. Но до того тоскливо было тогда смотреть, как Ида, отвернувшись, протирает кухонные шкафчики, до того тоскливо, что потом от одних воспоминаний горло у Эллисон перехватывало удушливой паникой. Казалось, что Ида уже уехала, что теплая, основательная Ида в белых тапках на резиновой подошве уже успела стать прошлым, призраком, хоть и стояла перед ней на залитой солнцем кухне.
В магазине Эллисон взяла для Иды картонную коробку, чтоб той было куда поставить рассаду и она бы не поломалась в дороге. Все свои деньги – тридцать два доллара, которые остались у нее еще с Рождества – Эллисон потратила на подарки, купив Иде все, что, по ее мнению, ей могло бы пригодиться: консервированного лосося и крекеры, которыми Ида любила обедать, кленовый сироп, чулки, кусок дорогого английского лавандового мыла, тетрадку марок, симпатичную красную зубную щетку, полосатую зубную пасту и даже большой пузырек мультивитаминов.
