Размышления Гарриет прервал визг тормозов, машина резко вильнула – Гарриет прижало к двери, а коробка с пончиками накренилась. Это Эди – наперерез всему движению – свернула на ухабистую проселочную дорогу, которая вела к лагерю.
– Прости, милая, – невозмутимо сказала Эди и наклонилась, чтобы поправить сумку. – И почему эти знаки делают такими маленькими, пока вплотную не подъедешь, и разглядеть-то толком ничего нельзя…
Они молча тряслись по щебенке. По сиденью катался серебристый цилиндрик помады. Гарриет поймала его – “Вишни в снегу” было написано на прилепленном к донышку ярлычке – и бросила в соломенную сумку Эди.
– Вот теперь мы точно въехали в округ Джонс! – весело сказала Эди.
Солнце било ей в затылок, на ее резко очерченный, девчачий профиль падала тень. Только кожа на горле да руки на руле – узловатые, пятнистые – выдавали ее возраст, а так Эди, в накрахмаленной белой рубашке, юбке в складочку и двухцветных туфлях, была вылитая восторженная репортерша из сороковых годов в погоне за сенсацией.
– Помнишь историю про дезертира Найта, вы должны были это проходить на уроках по истории Миссисипи? Про Робин Гуда из Пайни-Вудс, как он себя сам называл? Он и его соратники были людьми бедными, несчастными, воевать за богачей им не хотелось, поэтому они попрятались тут в лесах, и до Конфедерации им и дела не было. “Республика Джонса”, вот как себя окрестили. Военные выслеживали их с собаками, так старухи-фермерши травили псов красным перцем, чтоб они задохнулись! Вот какие они, уроженцы округа Джонс!
– Эди, – сказала Гарриет, которая все это время внимательно глядела на бабку, – может, тебе зрение проверить?
– Я все прекрасно вижу. Да-да. Одно время, – важно продолжала Эди, – в здешних лесах было полно дезертиров-конфедератов. Они были бедные, денег на рабов у них не было, поэтому рабовладельцев-богачей они презирали. Тогда они откололись от отколовшихся! Разбили чахлые огородики и пололи кукурузу прямо тут, посреди сосен. Куда ж им понять, что вся война на самом деле началась из-за разного правового положения штатов.
Лес кончился, началось поле. Гарриет увидела узенькие унылые трибуны, футбольные воротца, вытоптанную траву, и сердце у нее упало. Взрослые девчонки весьма свирепого вида играли в тетербол, в утренней тишине оглушительно звенели шлепки по мячу, уханье. Над доской для счета висела рукописная табличка:
…новая смена де Селби!
Перед вами открыты все дороги!
У Гарриет сжалось горло. До нее вдруг дошло, что она совершила ужасную ошибку.
– А вот Натан Бедфорд Форест был родом не то чтобы из очень богатой семьи, да и не сказать, чтобы очень образованной, зато – великий полководец! – говорила Эди. – Да-да! “Среди первых, среди лучших”! Такой он был, Форест.
– Эди, – торопливо прошептала Гарриет, – я не хочу тут оставаться. Поехали домой.
– Домой? – слова Гарриет, похоже, даже не удивили Эди, просто позабавили. – Чепуха! Ты чудесно проведешь время!
– Нет, Эди, пожалуйста. Я ненавижу это место.
– Зачем тогда ты хотела сюда поехать?
Гарриет не нашлась, что ответить. Они завернули за угол, спустились к подножию холма, и перед Гарриет замелькала череда позабытых ужасов. Клочковатая трава, потускневшие от пыли сосны и красновато-желтый гравий, похожий на сырую куриную печенку – ну почему же она забыла, что место тут просто омерзительное, что каждая проведенная здесь минута была для нее сущей пыткой? Впереди слева – ворота, за ними спрятался в зловещей тени домик директора. Над дверью висело полотнище с намалеванным вручную голубем и жирными косыми буквами: ВОЗРАДУЙТЕСЬ!
– Эди, пожалуйста, – быстро сказала Гарриет, – я передумала. Давай вернемся.
Эди сжала руль, резко развернулась и недобро посмотрела на Гарриет – светлым, хищным взглядом, взглядом, который Честер звал “снайперским”, потому что такими глазами только в прицел глядеть. Глаза Гарриет (которую Честер иногда звал “младшим снайпером”) были такими же светлыми и ледяными, но видеть уменьшенное отражение своего собственного упрямого взгляда Эди было не по душе. На застывшем личике внучки Эди не заметила ни тоски, ни тревоги – ей казалось только, что она дерзит, и дерзит самым нахальным образом.
– Не глупи, – безжалостно сказала она и перевела взгляд на дорогу – очень вовремя, не то они бы съехали в канаву. – Тебе тут понравится. Через неделю будешь ныть и канючить, чтоб тебя отсюда не забирали.
Гарриет изумленно уставилась на Эди.
– Эди, – сказала она, – да тебе бы самой тут ни за что не понравилось. Ты бы и за миллион долларов тут не осталась бы.
– “Ой, Эди, – издевательски запищала Эди, передразнивая Гарриет, – отвези меня в лагерь! Я хочу обратно!” Вот что ты будешь говорить, как придет время уезжать.
От обиды Гарриет даже дар речи потеряла.
– Не буду, – наконец выдавила она. – Не буду.
– Будешь-будешь, – пропела Эди, вздернув подбородок – Гарриет терпеть не могла этот ее самодовольный, бодренький голосок. – Еще как будешь! – еще громче повторила она, даже не взглянув на Гарриет.
