Тень упала на Хили. Он поднял голову и увидел чьи-то спины: двое мужчин отошли от бильярдных столов и встали возле стойки с комиксами, чтобы переговорить наедине. Одного Хили узнал – Реверс де Бьенвиль, местная знаменитость, король трущоб; на голове у него было огромное рыжее “афро”, а ездил он на “гран торино” с тонированными стеклами. Хили часто видел его в бильярдной и еще, особенно летними вечерами, – возле автомойки, где тот постоянно с кем-то разговаривал. Черты лица у Реверса были как у чернокожего, но кожа у него была белой, веснушчатой, как у Хили, а глаза – голубыми. Однако в городе его узнавали по одежке: он носил шелковые рубахи, широченные клеши и ремни с огромными – размером с тарелку – пряжками. Говорили, что одевается он в Мемфисе, у “Братьев Лански”, там же, где, по слухам, покупает себе одежду сам Элвис. Вот и теперь, несмотря на жару, Реверс щеголял в красном вельветовом пиджаке, узких белых клешах и красных кожаных лоферах на платформе.
Говорил, правда, не Реверс, а тот, второй: жилистый, тощий паренек с обкусанными ногтями. На вид – не старше подростка, невысокий, да и не слишком опрятный, скулы острые, волосы по-хипповски расчесаны на прямой пробор и висят сосульками, но был в нем какой-то небрежный, лихой шик, будто у рок-звезды, и стоял он, расправив плечи, будто что-то из себя представлял, хотя, конечно – ничего.
– А откуда у него деньги на игру? – шептал ему Реверс.
– Небось, пособие по инвалидности, – ответил хиппи и вскинул голову. Глаза у него были пронзительного серебристо-голубого цвета, а взгляд – напряженный и как будто застывший.
Они, похоже, обсуждали бедолагу Карла Одума, который катал шары в другом углу зала и предлагал сразиться с каждым, кто пожелает, с любыми ставками, кому сколько не жалко проиграть. Карлу – вдовцу, у которого на руках осталось штук десять замызганных детишек – было всего лет тридцать, но выглядел он в два раза старше: дубленая от загара кожа, блеклые воспаленные глазки. На руке у него не хватало пальцев – их ему вскоре после смерти жены оторвало во время аварии на яйцеупаковочной фабрике. Карл был пьян и громко бахвалился, что любого по стенке размажет одним пальцем.
– Вот моя опора! – говорил он, потрясая изуродованной рукой. – А больше мне ничего не нужно.
Рука была грязная: с черными дорожками на ладони, с черной каймой под ногтями на двух уцелевших пальцах – большом и указательном.
Одум обращался к стоявшему рядом парню – огромному, как медведь, бородачу в коричневом рабочем комбинезоне, у которого на груди вместо бирки с именем была просто неровная дырка. На Одума он даже не глядел – так и впился глазами в стол. В его длинных – до плеч – темных космах проглядывала седина. Сам здоровяк, а плечи какие-то несуразные, как будто бы руки плохо к телу прикручены – они безвольно висели у него по бокам, локти слегка согнуты, кисти болтаются – если медведь во весь рост вытянется, у него передние лапы, наверное, так же будут болтаться. Хили не мог глаз от него отвести. Из-за густой черной бороды и коричневой формы он здорово смахивал на какого-то безумного южноамериканского диктатора.
– Все, что касается бильярда, все, что касается игры, – говорил Одум. – Как по мне, это вторая натура, по-другому и не скажешь.
– Да, бывают такие одаренные, – дядька в коричневом комбинезоне говорил басом, но не грубо.
Он повернулся, и Хили вздрогнул, увидев, какой жуткий у него один глаз – как будто закатившийся, с белесым бельмом.
Всего-то в паре футов от Хили парень-крутыш откинул челку с глаз, бросил Реверсу:
– По двадцатке за кон. За каждый его проигрыш.
Он ловким щелчком вышиб сигарету из пачки, подбросив ее, будто игральную кость, и Хили с интересом подметил, что хоть жест был и выверенный, а руки у парня тряслись, как у старика. Потом тот наклонился, шепнул что-то Реверсу на ухо.
Реверс расхохотался:
– Если проиграет, то у меня жопа черная! – сказал он.
Он легко, изящно крутнулся на каблуках и вразвалочку отправился к машинам для пинбола.
Крутыш закурил и принялся оглядывать комнату. Кожа у него была такая смуглая, что серебристо-светлые глаза так и горели на лице, и Хили поежился, когда тот скользнул по нему невидящим взглядом – взгляд был диковатый, полный света, и Хили он напомнил старинные снимки юных солдат-конфедератов.
У бородача в коричневом комбинезоне, стоявшего у стола в другом конце зала, был по сути всего один глаз, но и он горел схожим серебристым светом. Хили долго рассматривал обоих, прячась за раскрытым комиксом, и приметил наконец искорку семейного сходства. На первый взгляд казалось, что между ними нет ничего общего (бородач был гораздо старше и гораздо крупнее второго паренька), но у обоих были длинные темные волосы, почерневшие от загара лица и одинаковый немигающий взгляд, оба они с трудом ворочали шеей и говорили, практически не размыкая рта, как будто боялись показать дурные зубы.
– Ты его на сколько развести хочешь? – спросил Реверс, который снова прошмыгнул обратно.
