Одум закатил еще один шар. Мужики с креветколова заухали, а Фариш мрачно уставился на стол – кий он пристроил на плечах и перекинул через него руки.
Реверс скакнул вперед, смешно дрыгнув ногами, будто танцевать собрался. Он внезапно оживился.
– Миста-ррр Фариш, – весело крикнул он, подражая голосу известного чернокожего комика с телевидения, – уведомил себя о сложившейся ситуации.
У Хили аж голова пошла кругом, до того он был взволнован и взбудоражен. Что там была за возня с флакончиком, он так и не догадался, а вот на сквернословие и подозрительное поведение Реверса внимание обратил; и хоть сам он еще толком не понимал, что происходит, но одно знал точно – тут играют на деньги, и это запрещено законом. Стрелять с моста законом тоже запрещено, даже если никого и не убило.
Уши у него горели – стоило ему разволноваться, как у него сразу краснели уши, – Хили надеялся, что этого никто не заметил. Он небрежно засунул комикс обратно и вытащил новый – “Тайны Зловещего особняка”. На свидетельском месте сидел скелет, указывая костлявой рукой на публику в зале суда, а прокурор-призрак ревел: “А теперь свидетель – он же ЖЕРТВА – покажет нам… СВОЕГО УБИЙЦУ!”
– Давай, пошел! – вдруг заорал Одум, и восьмой шар просвистел по зеленому сукну, рикошетом отлетел от края и со щелчком закатился в угловую лунку напротив.
Под общий галдеж Одум вытащил из кармана маленькую бутылку виски и жадно к ней приложился.
– Где там твоя сотня, Рэтлифф?
– Есть у меня сотня. И еще на один кон деньги найдутся, – огрызнулся Рэтлифф, выбил из стойки шары и принялся снова их укладывать. – Победитель разбивает.
Одум пожал плечами, нагнулся к кию, прищурился – наморщив нос и оскалившись, так что стали видны его торчащие вперед, как у кролика, зубы, – а затем ударил: биток, разбив треугольник, завертелся в центре стола, а восьмой шар залетел в угловую лузу.
Мужики с креветколова заухали, захлопали. По их лицам видно было, что они предвкушают неплохой куш. Реверс развязно подкатил к ним – приплясывая, задрав нос, чтобы обсудить финансовую ситуацию.
– Быстрее ты еще не проигрывал! – крикнул Дэнни.
Тут Хили заметил, что Лашарон Одум стоит рядом с ним – сама она молчала, но вот ребенок был здорово простужен и потому сопел, отвратительно прихлюпывая носом.
– Отстань, – пробормотал он и отодвинулся.
Она робко шагнула к нему, заслонив ему весь обзор.
– Займешь мне четвертак?
От того, с каким заискивающим отчаянием она это сказала, Хили замутило даже сильнее, чем от сопливого пыхтения младенца. Он демонстративно повернулся к ней спиной. Мужики с креветколова только глаза закатывали, но Фариш снова выкатил шары на стол.
Одум ухватил себя обеими руками за подбородок, резко подергал шеей – налево, направо: щелк-щелк.
– Что, не наигрался?
– Уууу, ну и пу-у-у-усть, – мурлыкал Реверс, подпевая музыкальному автомату, щелкая костяшками пальцев. – Детка, ты знаешь…
– Что это за дрянь играет? – рявкнул Фариш, сердито рассыпав по столу шары.
Чтоб подразнить его, Реверс завилял тощими бедрами:
– Расслабься, Фариш.
– Уйди, – сказал Хили Лашарон, которая снова придвинулась поближе, встав чуть ли не вплотную к нему, – от тебя соплями воняет.
Она стояла так близко, что Хили подташнивало, поэтому он сказал это куда громче, чем ему хотелось бы, и замер от ужаса, когда Одум рассеянно посмотрел в их сторону. Фариш тоже оторвал взгляд от стола и так глянул на Хили зрячим глазом – словно брошенным ножом к полу пригвоздил.
Одум глубоко, с пьяным всхлипом вздохнул и положил кий.
– Вон там стоит маленькая девочка, все видят? – мелодраматично обратился он к Фаришу и компании. – Не надо бы вам этого говорить, но эта девчушка вкалывает не хуже взрослой.
Реверс и Дэнни обменялись быстрыми встревоженными взглядами.
– Вот вы мне скажите. Где еще вы найдете такую славную девчушку, которая и за домом приглядывает, и за малышней, и готовит, и подает, и подносит, и уносит, и во всем себе отказывает ради своего бедного старого папки?
“Я б даже не притронулся к тому, что она там готовит”, – подумал Хили.
– Нынешним деткам только подавай то да это, – вяло отозвался Фариш. – Было б неплохо, если б они, как твои, хоть в чем себе отказывали.
– У нас в детстве даже ледника не было, – сказал Одум дрожащим голосом. Он уже здорово разошелся. – Я каждое лето землю под хлопок окучивал…
– Я тоже, знаешь, сколько той земли окучил.
– а мама моя, вот клянусь тебе, пахала на тех полях, что твой негр. Я – я даже в школу не ходил! Потому что надо было дома быть, маме с папой помогать! Не-е-ет, у нас тогда ничего не было, но будь я при деньгах, то моим детишкам все на свете бы купил. Они ведь знают, что их папка все им готов отдать, себе ничего не оставит. Э-э-эй? Вы ведь знаете, да?
Он перевел мутный взгляд с Лашарон и младенца на Хили.
– Говорю, знаете ведь? – повторил он громче и куда более угрожающим тоном.
Он в упор глядел на Хили. Хили был поражен. “Ничего себе, – подумал он, – да этот старый хрен так напился, что меня со своими детьми путает?” Он уставился на него, раскрыв рот.
– Да, папочка, – еле слышно прошептала Лашарон.
